Поиск

„Однажды, встретив у Смирновой Гоголя, который с жадностью слушал разговор Пушкина и от времени до времени заносил слышанное в карманную книжку, Жуковский сказал: «Ты записываешь, что говорит Пушкин. И прекрасно делаешь. Попроси Александру Осиповну показать тебе её заметки, потому что каждое слово Пушкина драгоценно.»“

„Государь! Ты переступаешь границы своей власти. Наученная долговременными бедствиями Россия перед святым алтарём вручила самодержавие твоему предку и требовала, да управляют ею верховно, нераздельно. Сей завет есть основание твоей власти; иной не имеешь; можешь всё, но не можешь законно ограничить её.“

„Я люблю думать о том, что прибавляет жизни, а цинизм её заглатывает, всю и разом, как удав. После цинизма уже ничего нет, как сказал С. С. Аверинцев. Точнее, он сказал так: «А на смену цинизму не приходит больше уже ничего». <…> Цинизм всегда после чего-то, а после него — я в этом солидарна с Аверинцевым — уже ничего. Этого он и хочет: чтобы уже ничего. Чтобы никто никаких «иллюзий» не питал. <…> Ибо в нём выражает себя последнее, окончательное, безнадежное растление.“

„Иногда вдохновение ускользает, не даётся. Но я считаю долгом для артиста никогда не поддаваться, ибо лень очень сильна в людях. Нет ничего хуже для артиста, как поддаваться ей. Ждать нельзя. Вдохновение эта такая гостья, которая не любит посещать ленивых. Она является к тем, которые призывают её. Нужно, необходимо побеждать себя, чтобы не впасть в дилетантизм.“

„Я мог бы выдавать хиты, но мне это не приносило бы удовольствия. Группа — та всегда пожалуйста, хоть с завтрашнего дня. Но я скажу — нет. Есть что-то отвратительное в этих галереях хитов, это как плевок в аудиторию. Особенно если 7 раз играешь в одном городе, кто-то же приходит не один раз. Это позор, по-моему. Я составляю сет, и если что-то с песней не так, её тут же вычеркиваю.“

„Он чувствовал необходимость передать то ощущение, которое он сам имел — Церкви как света, Церкви как общества святых. Именно это, как он считал, позволит победить образ её темного двойника, который иногда возникает от видения церкви в истории. Он сам был членом церкви и помогал другим жить в ней с терпением, радостью и надеждой.“

„Корова опять виновата: она старалась, а вы её съели. Лучший способ спасти корову — запретить ей существовать. Во всем виновата ООН. Раньше коровы имели права человека и кормили людей. Теперь людей кормит коррупция, проекты, ГМО, пищевые добавки, консерванты, гранты, дотации и финансовые отчёты.“

„Он покинул нас, потому что был чем-то непостижимым. Злой рок отнял у нас великого чемпиона, одного из тех, кого я любил очень-очень сильно.

Люди судачили о том, что однажды он покинет Ferrari, но я в это никогда не верил, потому что Жиль и я были так привязаны друг к другу. Мы были как отец и сын.

Моё прошлое полно боли и грустных воспоминаний: мой отец, моя мать, мой брат и мой сын. Я оборачиваюсь назад и вижу лица тех, кого я любил… И среди них я вижу лицо этого великого человека: Жиля Вильнёва. Я любил его.

…когда они познакомили меня с этим крошечным канадцем с минимумом нервов, я незамедлительно признал в нём психологию великого Нуволари. Я сказал себе: «Давай позволим ему попытаться.»“

„Господин Энбо стоял у окна, когда вошел Ипполит, чтобы закрыть ставни, боясь, как бы не разбили камнями стекла. В нижнем этаже он уже это сделал. Слуга поднялся наверх: слышно было, как стукнули шпингалеты, как одна за другой спускались деревянные жалюзи.
К несчастью, невозможно было закрыть огромное кухонное окно в подвальном этаже - это вызывавшее беспокойство окно, через которое можно было видеть кастрюли и вертела, блестевшие на огне. Машинально, желая посмотреть на улицу, г-н Энбо поднялся на третий этаж, в комбату Поля: оттуда хорошо можно было видеть дорогу далеко влево, до самых, складов Компании. Стоя за ставней, он смотрел сверху на толпу.“

„Философия одиночества …
* * *
Одиноко сердце и душа,
Овладела головою грусть,
Только можно так познать себя,
И понять искусство из искусств.

Одиночеством пронизан путь,
Млечный путь от звёзд и до себя,
Сами мы приходим, в этом суть,
И уходим сами от себя.

Мы одни и мы наедине,
Мысли, чувства, тело вот и всё,
Одиноки наяву или во сне,
Даже если пистолет в висок.

Каждое движение души,
Одиноко и оно твоё,
Только сильный признаёт в тиши,
Слабое творение своё.

Одиночество заменит всех друзей,
Чтобы не видеть ни добра, ни зла,
И не видеть в жизни тех людей,
К кому давно уж не лежит душа.

И не скажешь никогда точней,
Что один ты близок и далёк,
Одиночество сильнее всех друзей,
Вместе с ним в нас селится сам Бог!!“

„Ошибки перевода сопровождаются ошибками, вытекающими из нашей предвзятости.
Мы искажаем других, втискивая их в те идеи и гештальты, которые предпочитаем сами, что прекрасно описано у Пруста: «Мы заполняем физические очертания существа,
которое видим, всеми идеями, которые мы уже выстроили о нём, и в окончательном образе его, который мы создаём в своём уме, эти идеи, конечно, занимают главное место. В конце концов они так плотно прилегают к очертаниям его щёк, так точно следуют за изгибом его носа, так гармонично сочетаются со звуком его голоса, что всё это кажется не более чем прозрачной оболочкой, так что каждый раз, когда мы видим лицо или слышим голос, мы узнаем в нём не что иное, как наши собственные о нём представления».“

„Видите людей позади меня? Они спешат на работу, не обращая внимания ни на что. Иногда мы так увязаем в наших ежедневных обязанностях, что забываем насладиться красотой жизни. Мы словно зомби. Поднимите глаза и выньте наушники из ушей. Скажите «привет» кому-то, кого вы видите. Обнимите кого-то, если вам кажется, что человек испытывает боль. Помогите кому-нибудь. Каждый день нужно жить так, словно он последний. Люди не знают кое-чего обо мне: пару лет назад у меня была депрессия. Я никогда никому о ней не говорил. Мне нужно было найти собственный способ ее побороть. Человек, который не давал мне быть счастливым, — был Я САМ. Каждый день драгоценен, и давайте относиться к ним так же. Нет гарантий, что завтра наступит, так что живите сегодня!“

„Мы познакомились 25 лет назад на концерте в Баку. Буквально через несколько месяцев после этого мы поженились. С тех пор живём вместе. У нас прекрасные дети, которыми мы гордимся, и очень дружная семья. Я считаю, что близкие отношения в семье — это самая большая ценность для любого человека. Семья — это главное, семья — основа общества. Воспитание, которое дети получают в семье, не может заменить ни школа, ни институт. Когда дети видят отношения между родителями, когда они видят любовь, взаимопонимание и тёплые чувства, они растут добрыми. Я в семейном плане очень счастливый человек, я живу с любимой женой 25 лет, а ощущение — будто мы поженились совсем недавно.“

„Я не хочу, не желаю оставаться доле безвольным и бессильным зрителем вымирания низов, хочу наверное знать, что при каких бы то ни было обстоятельствах, при каких бы то ни было условиях, через 10 лет в столице русского Царя будет, наконец, чистая вода и мы не будем гнить в своих собственных нечистотах. Я не поверю и никто мне не докажет, что тут необходимо считаться с чувством какой-то деликатности по отношению к городскому управлению, что тут может существовать опасение обидеть людей или оскорбить идеи. Я прошу вас выразить вашу твердую волю, имея ввиду не только один Петербург, — нет, это необходимо и по отношению ко всей России. […] Правительство просит вас довести дело до конца, просит вас подчеркнуть непреклонность вашего решения, памятуя, конечно, не о самолюбии тех или других деятелей, а о простом бедном рабочем люде, который живет или скорее гибнет в самых невозможных условиях и о котором, под названием пролетариата, здесь принято вспоминать, главным образом, как о козыре в политической игре.“

„Я не хочу, не желаю оставаться доле безвольным и бессильным зрителем вымирания низов, хочу наверное знать, что при каких бы то ни было обстоятельствах, при каких бы то ни было условиях, через 10 лет в столице русского Царя будет, наконец, чистая вода и мы не будем гнить в своих собственных нечистотах. Я не поверю и никто мне не докажет, что тут необходимо считаться с чувством какой-то деликатности по отношению к городскому управлению, что тут может существовать опасение обидеть людей или оскорбить идеи. Я прошу вас выразить вашу твердую волю, имея ввиду не только один Петербург, — нет, это необходимо и по отношению ко всей России. […] Правительство просит вас довести дело до конца, просит вас подчеркнуть непреклонность вашего решения, памятуя, конечно, не о самолюбии тех или других деятелей, а о простом бедном рабочем люде, который живет или скорее гибнет в самых невозможных условиях и о котором, под названием пролетариата, здесь принято вспоминать, главным образом, как о козыре в политической игре.“

„После зимы это была первая работа в лесу, к тому же не очень трудная, и её любили. От солнца, от леса, от пьянящих запахов, исходивших от ожившей земли, в одинаковое для молодых и немолодых ребячье возбуждение приходила душа, не успокаиваясь долго, до опустошающей усталости. С обновлённой землей менялись, казалось, и чувства, необъяснимыми путями соединяясь с дальней, наиболее чуткой порой человека, когда он больше слышал и больше видел, различал; древние инстинкты с непонятной настойчивостью заставляли присматриваться, принюхиваться, отыскивая что-то и под ногами и в воздухе, что-то забытое, утерянное, но не исчезнувшее совсем. Вместо воды пили берёзовый сок, который тело принимало как снадобье ― бережно и со вниманием, верящим в скорый отклик. Сок собирали ребятишки, они же отыскивали и выкапывали первые саранки, жёлтые луковицы которых таяли во рту, как сахарные; со сведенными лицами, только чтобы не отстать друг от друга, а не для того вовсе, чтобы утолить какую-то редкую нутряную жажду, сосали пихтовую зелень.“

„Не спрашивай, как тебе называть меня. Имя лишь случайный штрих, привычная пустота звуков на губах. Не спрашивай, как тебе называть меня, придумай мне имя. Смешай случайный блеск глаз с падающим за окном снегом, добавь поющее тепло между нами и мягкость первых слов. Наложи оттенки собственных мыслей, раскрась огромным размахом чувств, таким свойственным тебе. Придумай мне имя, которое для тебя будет значить что-то большее, чем условность пропечатанных букв. Которое будет значить что-то только для тебя. Придумай мне имя, в котором только ты увидишь мой усталый взгляд сквозь дым сигареты, наши улыбки на расстоянии одного выдоха, первый, ещё неуверенный поцелуй, соприкосновение душ в череде холодных дней. В котором ты прочтешь историю одной жизни, такой, какой ты видишь её. Придумай мне имя, только ты, и оно станет по-настоящему, всерьез, до надрыва глупого сердца, до легкой дрожи касающихся твоей кожи пальцев моим.“

„Одесский невроз очень похож на петербургский. Одесса сама в похожей ситуации. Красивый сильный город, который был отодвинут на периферию Киевом. В Одессе на улицах я видел ту же грусть, то же стремление играть в «Что? Где? Когда?» и огромное количество умников, чьи знания никак не связаны с деятельностью.“

„Когда мы были детьми, родители поручили нас воспитателю, который зорко следил, чтобы с нами не случилось худа. Мы выросли — и Бог поручил охранять нас врожденной нам совести. Не будем относиться с презрением к этому стражу, иначе и Бог разгневается на нас, и наша собственная совесть будет видеть в нас своих врагов.“