Поиск

„Я, как негр, стыдилась своей непоправимой черноты. Помню, какого труда мне стоило войти в залу, где на зелёном диване между зелёными филодендронами сидел он в своей небесного цвета тужурке с другими студентами, но не такими же, тоже в тужурках, но не таких. Какого сведе́ния челюстей — пройти через всю эту паркетную пустыню и подать ему руку. «А стихи всё пишешь? Пиши, пиши!» Мне от этого голоса сразу хотелось плакать. Плакать и каяться, что я такая злая, грубая, опять дала в зубы гувернантке, которая меня дразнила, жестянкой от зубного порошка, а вот он — такой добрый со мной, такой нежный… И чем нежнее и добрее он меня расспрашивал, может быть, что-то чуя и стараясь рассмешить: «Ну, улыбнись, улыбнись, улыбнись же наконец, неулыба!»“

„Ода селу

Моё село, от воздуха пьянею твоего, Я пью его и не могу напиться. 
Он напоён дыханием лугов, садов и трав, 
А ночью звёздами таинственно искрится.

Жду встречи я с тобой из года в год, И с нетерпением спешу, как на свиданье. 
Меня встречаешь ты цветением садов, 
И пеньем птиц, и радугой цветов,
И красотою первозданья!

Там Псёл - река, с крутыми берегами, манит к себе, как путника родник, 
Как хочется к водам твоим припасть устами, 
И в воды погрузиться хоть на миг.

И хаты с буйными садами, стоят, белея в тишине, звенящей над бескрайними полями, 
И журавли, парят там, в голубой дали. Всё это ты, село моё - Юрки!“

„Я их не боюсь. Я зверею. Я никого не боялся со времен школы, когда стоишь у стенки, а напротив школьный бычара: «Я тебя размажу» ну размажь, хули делать? Вот тогда было страшно». А когда мне полиция села на хвост, мне если и было страшно, то на другом уровне. Я не боялся, что они что-то смогут мне сделать: они так работают, что только самих себя выставили идиотами. Мне за страну стало страшно.
Как всякий нормальный английский школьник середины пятидесятых, я вырос в твердой уверенности, что Скотланд-Ярд неподкупен. А тут меня как шоры с глаз свалились. Но еще страшнее чем коррупция, была их невероятная некомпетентность. Вожатый отряда бойскаутов и то умнее. До чего тупые! А как подкидывают улику-найдут белый пакетик и кричат: «Ага, попался» Чистый Monthy Payton…“

„В 1977 году меня впервые выпустили за рубеж, в Венгрию. Помню, был чудный солнечный день, я гулял вдоль Дуная. И вдруг увидел кинотеатр, на котором афиша по-английски: «Американский кинофильм «Пролетая над гнездом кукушки» с Джеком Николсоном». И я купил билет… И этот фильм перевернул мою жизнь. В нем есть сцена, где герой Николсона, который находится в психлечебнице, убеждает остальных ее обитателей, что оторвет от пола каменный умывальник. Он пытается это сделать, но у него ничего не получается. И все начинают над ним подтрунивать, а он говорит: «По крайней мере, я попытался». И я вдруг понял, что в этом и состоит весь смысл жизни! Нельзя говорить «да не получится». Ты обязан пробовать, это единственное, ради чего стоит жить…“

„На пробах к фильму «Морозко» мне пришлось грызть орехи. Я так хотела сниматься, что не щадила зубов. Но в итоге мне досталась отрицательная роль Марфушеньки-душеньки. Мало кто знает, чего мне стоила та роль! Когда снимался фильм, в стране был дефицит продуктов. Гору яблок в кадре заменили чищеным луком, который покрасили пищевым красителем. И вот представьте себе: сцену, где я с упоением грызу яблоки, сняли с пятого дубля, и всё это время мне надо было кусать, изображая радость и удовольствие. Та же история была и с молоком — вместо него приходилось пить подкрашенную воду. А увидев себя на озвучке фильма, я разрыдалась. Мне казалось, что я такая страшная! После этого всерьёз подумывала над тем, чтобы никогда больше не сниматься в кино.“

„В настоящий исторический момент перед широкими трудящимися массами всех стран впервые открылась перспектива более полноценной жизни и меньших тягот. Наука стоит наготове, чтобы дать миллионам и десяткам миллионов людей изобилие, какого они ещё не знали. […] Неужели всем этим надеждам, перспективам, всем этим тайнам, отвоёванным у природы гением человека, суждено обратиться на его собственную погибель от руки тирании, агрессии и войны? Или им суждено принести ещё большую свободу и прочный мир? Ещё никогда выбор между благословением и проклятием не стоял перед человечеством в столь простом, наглядном и даже грубом виде. Выбор открыт. Чаша весов грозно колеблется.“

„Проблема современной жизни в том, что мы слишком заняты поисками самоутверждения в неподходящих местах, чтобы заметить, как нас благословляют. Часто люди говорят о нас хорошее, по мы отмахиваемся от них фразами вроде: «Да ладно, забудьте, да не стоило и говорить…», — и так далее. Эти слова обычно считаются проявлениями скромности, но на самом деле они свидетельствуют о том, что мы уклоняемся от благословения, которое дается нам. Мы слишком занятые люди, нам не до того, чтобы принимать благословения. Возможно, то, что люди так редко по-настоящему благословляют, — печальное следствие того, что людей, готовых и способных принять такое благословение, мало. Нам чрезвычайно сложно остановиться, прислушаться, обратить на кого-то внимание и вежливо принять то, что нам дают как благословение.“

„Саша Белый словно NPS в плохом шутере упирается в преграду и двигается только вперёд в ожидании патча, а террористы расстреливают его автомобиль с противотанковых гранатомётов, дабы появился эффект огня. Чтобы показать зрителю на своём примере, чего можно добиться в 3D-моделировании, посмотрев три урока на YouTube, записанные на шипящий микрофон школьником, который ослеп на один глаз и не имеет рук… и мозга. Осознав, что и противотанковые ракеты не способны взорвать мобиль Белого, террористы используют взрывчатку и, несмотря на то, что одну мину установили на дверь, при детонации машина не взрывается. Нет! Она взлетает и падает с горы в эффекте прилагательного, которое стоит перед словом «развитие» в диагнозе создателей этого фильма.“

„Саша слушала довольно равнодушно все рассказы Груши, но Фрося втайне очень завидовала жизни мастериц в магазине мадам Эме. Ей хотелось бы и на свадьбе потанцевать; и на гулянье поехать, и принарядиться так, как Груша, на которой всегда была новенькая шляпка, хорошо сшитое платье, свежие перчатки; но Фрося не могла и думать о таком туалете (Груше он стоил, конечно, недорого): плата за такую трудную и кропотливую работу, как шитьё золотом, была очень мала.
Однажды весной (Фросе было уже шестнадцать лет) Груша пришла к сестре и подруге с предложением ехать куда-то на загородное гулянье. Она говорила, что у неё есть кавалер, который берёт на себя все издержки по этой поездке. Саша решительно отказалась, говоря, что ей не во что одеться.“

„Он был великолепен в свое время. Темперамент Жиля стоил ему важных очков, которые отбрасывали бы его назад в турнирной таблице к концу сезона. Жиль давал публике то, чего она желала. Он не беспокоился за положение в чемпионате, он просто выступал в каждой гонке, не думая о последующих. Но я, наверное, не был столь близок к нему, как к другим пилотам, с которыми тогда работал: Ники, Клей и Карлос. Я вспоминаю, как его пригласил Энцо Феррари, сказав мне, что нашёл молодого человека с огромным темпераментом и талантом, который гонялся на снегоходах в Канаде. У него было предварительное соглашение с McLaren, но Феррари захотел привнести свежести в нашу команду. В сегодняшней Формуле-1, недисциплинированну пилоту нет места в Ferrari.“

„Марксизм пытается предоставить информированному индивидууму такую же власть внутри общества, какой объединенное человечество обладает над внешней природой. Эта компания имеет всемирные последствия. Если ей суждено победить, она изменит порядок вещей. Ни одна страна тогда не сможет позволить себе управлять кем-то, кроме знающих. Философ-натуралист, космолог, управляющий обществом, есть конечная мечта марксизма. Общество не является больше слепой частью природы — оно усовершенствовано, как и хаотический мир материи, человеческим знанием. В этой точке орден людей, отказавшихся от нормальных потребностей социальной жизни, приобретает особое значение. Люди, желающие управлять сгустком страстей и интересов, которые мы именуем обществом, не могут сами принадлежать ему. «Тот, кто стремится руководить другими, должен быть способен от многого отказаться»“

„Такие они, конунги – невзначай, на увеселительной прогулке между обедом и ужином они поднимают первый попавшийся им на глаза булыжник и откалывают аметистовые куски у золотых дьяволиц, а осколки брызжут, и попадают вам в глаза, и доходят до сердца. И никому, никогда их больше не вытащить. Аметист – не лёд, не стекляшка, ни одна Герда не растопит его слезами. И как что-то, казалось бы, легко, едва-едва кольнуло вам сердце, знайте, ваша душа уже на серебряной цепочке создателя звезд, уже брелок конунга бессердечного, безупречного, беспечального даже в печали и трауре. Такого, что сама Хель связывает собой слова его и – так хочется верить – возвращает ему души умерших, как золотые орешки.

Воскрешает ему умерших, ибо что упротивится воле того, кто из глыб неизмеримых льда предначального собирает в вакууме всеобъятное, крохотное и несерьезное слово
«Вечность».“

„Сейчас для нас очевидно, что человеческая воля во Христе принадлежит Его человеческому естеству, а не Личности (Ипостаси), т. к. если бы человеческая воля принадлежала Его личности, то и было бы противоречие или борение воль (чего, конечно, быть не может). А вот естеству, т. е. естественная воля, естественное хотение – это безусловно существует, но это раскрывает только Максим Исповедник.
А тогда из антропологии Максима Исповедника – у человека две воли: одна – естественная и, потому, испорченная из-за испорченности естества, а другая воля выбора (термин Максима Исповедника) – она то и есть истинно свободная.
Естественную волю можно подавить – наркотиками, лекарствами и т. д., это еще и… «хочется». Апостол Павел: … «от вне нападение, изнутри – страх…» – какой страх? – конечно, естественный. А воля выбора – всегда свободна, при любых допросах, при любом гипнозе, при всем! Поэтому, если на какого-то человека подействовали, то только потому, что дал на себя подействовать.“

„Так вот, — говорит Морковьева. — Нам нужно нарисовать семь красных линий. Все они должны быть строго перпендикулярны, и кроме того, некоторые нужно нарисовать зелёным цветом, а ещё некоторые — прозрачным. Как вы считаете, это реально?
— Нет, — говорит Петров.
— Давайте не будем торопиться с ответом, Петров, — говорит Сидоряхин. — Задача поставлена, и её нужно решить. Вы же профессионал, Петров. Не давайте нам повода считать, что вы не профессионал.
<…>
Петров молчит, собираясь с мыслями. В его мозгу рождаются одна за другой красочные метафоры, которые позволили бы донести до окружающих сюрреализм происходящего, но как назло, все они, облекаясь в слова, начинаются неизменно словом «Блять!», совершенно неуместным в рамках деловой беседы.
<…>
Петров вздыхает.
— Я всё могу, — говорит он. — Я могу абсолютно всё. Я профессионал.“

„Когда-нибудь я сдохну, и это случится не позднее шестидесяти, потому что я молод душой и не хочу разлагаться морально и физически. И Вы все будете выть и бухать по моему уходу, а я буду сидеть на мокром парапете около Тверской-Ямской и курить какую-нибудь сигарету. И Вы все будете кричать: «Горшок, мудила! Ну как же так…» А я буду пускать слезу и считать Ваши победы. Потому что мы победим в этой ситуации. Я уйду в тот момент, когда не успею Вам надоесть. А Вы будете помнить меня добрым словом за то, что я не надоел и не стал мудаком, зарабатывающим на Вас деньги. Ну, это я про тех позеров с эстрады. Воюющих за морду лица с пластикой, — лишь бы проторчать побольше на сцене за мешок зелёных. Я всё делал для Вас. И Вы со мной всегда. Мы ж одна большая семья, и это логично и естественно, что Вы будете ныть по мне. Да не надо, ребят. Мы же ещё увидимся. Только живите. А я подожду…“

„Становится меньше альтернатив, газеты в этом городе, сколько их? Было 3-4, сейчас одна или две и ими владеют одни и те же люди, и они же владеют радиостанцией…Нет необходимости в формальном заговоре, когда идёт совпадение интересов, эти люди учились в тех же универах, состояли в тех же сообществах и загородных клубах, у них одинаковые интересы, им не зачем созывать собрания, они итак знают, что им наруку и они берут это. Раньше было 7 нефтяных компаний, сейчас их 3, и скоро будет 2. Тех вещей, которые имеют вес в этой стране, становится всё меньше: две политические партии, горстка страховых компаний, 6 или 7 информационных контор, но если ты хочешь бубликов, то вот тебе 23 разных вкуса. В этом иллюзия, иллюзия выбора. В том, что важно, ты не выбираешь и нет никакой свободы выбора.“

„Что вы думаете о женщинах?“

„Что ни говори, март — самый женский месяц в году. За короткий март всякая женщина рождается заново — превращается из гусеницы в бабочку, из утенка в лебедя, из лягушки в царевну… В общем, если формулировать экономно, женская мартовская задача — стать волшебной красавицей, и любая особа женского пола вынуждена ее решить за 31 холодный день. Самое сложное в этом деле — сфокусироваться на себе, как обычно пишут в женских журналах, «полюбить себя» (брр!). Женщины на это отвечают журналам, мол, мне не для кого, вот появится принц, тогда и начну, а журналы настаивают, что если не будешь себя любить, то принц на белом коне тебя уж точно не полюбит. Мне по душе более радикальные идеи. Шанель, например, говорила, что если после 30 женщина не красавица, то она полная дура. А по-моему, тема «мне не для кого» просто увиливание от своих обязанностей. Женщина рождается с предназначениями, и одно из них — быть красивой. Поэтому попробуйте воспринимать свою красоту как работу, которую нельзя делать плохо. Учитывая при этом, что быть красивой только снаружи невозможно. Внешние данные потрясают две минуты, потом нужно доказать, что ты по праву носишь свое красивое платье. Кстати, если кто-то будет себя выдавать за принца на белом коне, срочно звоните в милицию и в «скорую помощь». В природе не существует принцев на конях, а существуют только нормальные мужчины, которые будут знать, что именно вы и есть самая красивая, если вы сами это им расскажете и покажете. И если вы не постесняетесь так поступить, вы будете царить безраздельно. Воспринимайте как пособие для цариц. И нечего отнекиваться, смотреть букой и застенчиво прятаться в углу. Смело залезайте на трон и царите! Да-да, и это тоже ваше предназначение, ваша работа, ваша обязанность, в конце концов.“

„Сидя в провинции, очень трудно понять, что же происходит в Москве, да и в стране тоже! Наше целиком проамериканское телевидение только тем и занимается, что поливает грязью любые патриотические начинания да исходит злобою при одном имени Зюганова. Чего стоит одна свистопляска вокруг журналиста с западного антирусского радио “Свобода”, передачи коего глушили во время оно. Журналиста, разумеется, оказавшегося в Чечне, на территории враждебных нам сил, и на защиту которого бросились все, вплоть до Явлинского. Само телевидение США не могло бы, кажется, сделать большего! Хотя по нормальным законам военного времени сей герой, пробравшись на нашу территорию без соответствующих документов, подлежал бы — должен был бы подлежать! — не только аресту, но и военно-полевому суду с последующим, достаточно впечатляющим наказанием. Что-то не слышал я в 1941-45 годах подобных историй, с переходами вражеских журналистов через линию фронта! А судьба Шеремета, поливавшего грязью Россию, журналиста-спекулянта, удаленного из Белоруссии, и тотчас принятого с распростертыми объятиями на нашем телевидении! Теперь начались нападки на Путина. Он-то чем виноват? Похоже, любой деятель-государственник уже ненавистен нашему телевидению, хлопочущему о полном развале России. С другой стороны, телевидение провирается, что в процессе приватизации нынешние хозяева, тот же Березовский с Чубайсом, покупали крупнейшие предприятия страны за два процента их реальной стоимости. Собственно, уже не понятно, стали мы колонией США и МВФ окончательно или еще нет? Во всяком случае, наиболее значительное ныне средство массовой информации — телевидение России уже не принадлежит. Да оно и на деле-то принадлежит не то Гусинскому, не то Березовскому с Чубайсом, то есть Сиону, то есть МВФ… И после этого мы еще считаем себя страной? Да полноте! Таких стран и не бывало никогда! Колонии, и те не все и не всегда позволяли подобное. А меж тем сербская “проба”, блестяще удавшаяся Западу с нашей подначки, грозно означила возможное приближение грядущей войны, в преддверии которой наши демократы хлопочут максимально разоружить Россию, и уж пятая колонна работает вовсю!“