Поиск

„Каждый раз, когда выхожу на сцену и пою песню, я вижу самых разных людей, и моё понимание их тоже всегда разное. Об этом постоянно думаешь в трудные, но и радостные минуты творчества, призывая на помощь знание людей, с которыми встречаешься, оценку того или иного явления, а порой и просто факты жизни.“

„Мой любимый вид общения — потусторонний: сон: видеть во сне. А второе — переписка. Письмо как некий вид потустороннего общения, менее совершенное, нежели сон, но законы те же. Ни то, ни другое — не по заказу: снится и пишется не когда нам хочется, а когда хочется: письму — быть написанным, сну — быть увиденным.“

„Нередко, описывая свои обязанности и задачи, я говорю, что вижу их в том, чтобы защищать Тибет, его культуру, природу и духовность. В этом контексте актуальным представляется лозунг '«Save Tibet! — Сохраним Тибет!»', ибо он охватывает всё: природу Тибета, его религию и культуру, автономию и права человека…“

„Как-то на концерте на сцену поднялась женщина метра под два ростом и подняла Евдокимова на руки! Сохраняя хорошую мину при плохой игре, певец продолжал петь, пока гигантша кружила его по сцене. Однако Евдокимов признается, что с тех пор внутренне напрягается, когда видит крупную даму.“

„Старайтесь забыть о том, что вы видите перед собой, о дереве, доме, о поле, о чём угодно. Просто думайте, что в этом месте маленький синий квадрат, там продолговатая розовая фигура, и продолжайте до тех пор, пока у вас не возникнет наивного впечатления от картины, которая находится перед вашими глазами.“

„Я не вижу причин, по которым они отстраняют нашу федерацию от баскетбола. Будем защищать свои интересы, будем делать все, чтобы продолжать подготовку к чемпионату Европы. Если не исполком, пойдем в Спортивный арбитражный суд в Лозанне (CAS), Международный олимпийский комитет (МОК). Нет никаких оснований для исключения.“

„Вот скажи, как я им дам абсолютную свободу, если их загон – это их голова? Только головы отсекать и остается. Им ведь все чужое нужно: кнут, мозги, пряник – своего-то нет. Видел, что случается в поле с баранами, которые всю жизнь в загоне прожили? Чахнут они там от тоски зеленой – им поле интересно только так, гипотетически – чтобы было куда стремиться.“

„Вот скажи, как я им дам абсолютную свободу, если их загон – это их голова? Только головы отсекать и остается. Им ведь все чужое нужно: кнут, мозги, пряник – своего-то нет. Видел, что случается в поле с баранами, которые всю жизнь в загоне прожили? Чахнут они там от тоски зеленой – им поле интересно только так, гипотетически – чтобы было куда стремиться.“

„Аэропорт Барахас. Я не раз видела его в видовых фильмах, фотоальбомах.
Но как передашь вкус жаркого, сухого, как в сауне, мадридского воздуха, который, почти обжигая, врывается в твои закондиционированные легкие?.. Вышколенный шофер Карлос распахивает дверцы темно-синего «мерседеса». Путь держим в «Палас-отель».“

„Политика – как плохое кино, люди переигрывают, перегибают палку. Когда я разговариваю с политиками, всегда вижу это по их мимике, по глазам и по тому, как они их прищуриваются. Я смотрю на вещи как продюсер. Я часто смотрел бы сцену на мониторе и мы с режиссером бы кричали: «Все, хватит, на это невозможно смотреть! Никто этому не поверит.»“

„Зло проистекает не от дьявола — оно коренится в банальности. Зло состоит в том, что мир равнодушен. Ты идешь по улице, видишь бездомных, умирающих от голода людей — и тебе все равно. В каком-то смысле ты становишься носителем зла. С моей точки зрения, равнодушие эквивалентно злу.“

„Он чувствителен, но по-другому, он любит все прекрасное — искусство, еду, людей. А все банальное он бы предпочел убить или не замечать. Нельзя сказать, что он полон ненависти, но также нельзя сказать, что он полон любви или зла. Он видит красоту жизни на пороге смерти. Так что, с его точки зрения, это не грубость, а всего лишь другая перспектива.“

„Не хочу, чтобы жизнь проходила мимо меня. Важно видеть этот день, эту осень, иметь возможность побыть за городом, пообщаться с друзьями. Я хочу какие-то кусочки оставлять для себя, потому что жизнь проходит очень быстро: проснулся, побежал, хоп — и дня нет. И ты лежишь в темноте в постели и не понимаешь, что это было.“

„Грусть — это неплохое чувство. Я чувствую себя счастливым и грустным более или менее в такой же пропорции, как и все остальные. Я просто не против грустной части — испытывать такие чувства на самом деле совсем неплохо. Я всегда так это воспринимал. Я думаю, что это своего рода привилегия — видеть, какой случайной и жестокой может быть жизнь.“

„Люди все время ставят группы на пьедесталы, но это не то, чего мы хотим достичь. Мы хотим, чтобы наши фаны видели в нас равных людей, которые совершают ошибки и которые, как и все люди, несовершенны. Мы хотим, чтобы все знали, что есть борьба, которая происходит в нас. Мы хотим вдохновлять людей и давать им понять, что есть выход.“

„Если держать ушки на макушке, то знаки судьбы можно видеть/слышать везде и всюду. И я стараюсь их не пропускать. Как это может быть? Совпадения, повторение реплик, музыка, совет первого встречного, сон, озарение… Но! Все-таки человек сам куец своего счастья! Знаки не стоит игнорировать… Но трактовать их можно по-разному.“

„Русский человек, не знаю почему, не стремится понять то, что он видит. Он не задаёт вопросов с тем, чтобы овладеть предметом, чего никогда не допустит иностранец. Иностранец никогда не удержится от вопроса. Бывали у меня одновременно и русские, и иностранцы. И в то время, как русский поддакивает, на самом деле не понимая, иностранец непременно допытывается до корня дела.“

„Меня спрашивают, зачем женщине, которая самодостаточна, успешна, справляется со всеми проблемами самостоятельно, финансово независима и реализована, мужчина. Отвечаю: для радости. В семье оба человека друг другу для радости. Если человек видит в другом не счастье, а агрегат для выполнения определенных функций, то это финиш.“

„А мать по утрам заводила один и тот же разговор: "На что я буду покупать продукты?", и начиналась рукопашная. Долгое время я спал на одной кровати с матерью, потому что в комнате не было места. Мои братья пристраивались рядом с кроватью на полу, отец - в коридоре. Но я не видел в этом ничего ужасного, ведь мои товарищи жили точно так же“