Поиск

„Быть другим — это значит, быть всегда одному.
Выбираешь что тебе: суму или тюрьму.
Никому просто так не дается свобода:
Из неё нет выхода и в нее нет входа. <…>

Я участвую в каком-то сидячем марафоне —
Хорошо есть приемник в магнитофоне. <…>

Чай, папиросы, ответы на вопросы,
Допросы, опять допросы.
Мой приемник — односторонняя связь;
Тире и точки — арабская вязь.
Я не могу сказать, но зато я слышу.
Я видел, как крыса становится мышью.
То, что не стереть, как сильно не три —
Свобода это то, что у меня внутри.“

„У меня был совершенно мистический случай. Я взял такси в Москве, еду. И вдруг вижу, что за рулём сидит… Виктор Пелевин. Таксист — один к одному просто. Пелевин вылитый! И эти его очки… Я сначала подумал, не пошёл ли Виктор подработать, набраться материала в народе. И думаю: «Да, бывает же». И замечаю, что он так в зеркальце на меня поглядывает. А я сзади сидел. Машина на светофоре останавливается, он ко мне тогда обращается: «Извините, можно вопрос задать?» Я говорю: «Да, конечно». — «Это вы написали «Голубое сало»? — «Да.»“

„ГЕРМАНЕЦ: Страх не связан ни с чем.
Он как волна от изменений.
Мы просто все
неправильно
распознаем сигнал.

Твои глаза.
Первые месяцы новорожденного
мозг учится видеть.
Учит цвета,
понимает, как корректировать сумерки,
освещение,
чтобы ты знал,
что на закате лошадь не красная,
но бела,
просто свет – красен.

Мозг учится распознавать
сигналы
с сетчатки.

А вот от сердца сигналов
мы так и не обучаемся
понимать.

Страх, Марций, просто сигнал
о необходимости изменений.“

„Прошлое всегда безопаснее. Потому что ты знаешь как оно произошло и тебе не нужно его контролировать.
А момент, который происходит сейчас, всегда обладает определённой долей сюрприза.
То есть, есть такая вероятность, что сейчас произойдёт что-то нестандартное, и ты не будешь знать что делать, и тебе нужно будет как раз вгрызаться в ткань реальности, чтобы сформулировать себе что происходит. И понять, что ты по этому поводу чувствуешь, и что, соответственно, ты хочешь с этим делать.
Видите? Каждый момент сейчас обещает вам потенциальную работу.
А прошлое, оно уже умерло.“

„Часто мы недооцениваем такой прекрасный период нашей жизни, как молодость. Молодость — возможность каждый день видеть невероятное счастье на лице, вставая с кровати и подходя к зеркалу. Младость — большая ценность, чем деньги и имущество. За деньги мы можем купить дом, автомобиль и многое другое, а молодость, и в целом жизнь, не имеем возможности приобрести ни за какие богатства. Именно поэтому надо по-настоящему ценить время молодости. Вот и всё.“

„Мы созданы по образу и подобию Божию. Нам надо осознать свою внутреннюю глубокую природу, видеть своё богоподобие. У нас, оказывается, есть все те совершенства и святость, что и у нашего Отца Небесного. Поэтому Господь и говорит: «Будьте совершенны, как совершен Отец ваш Небесный.» (Мф. 5, 48). Будьте милосерды, как и Отец ваш милосерд. (Лк. 6, 36). «Прощайте, и Отец ваш Небесный простит вам согрешение ваши.»“

„Жизнь всех великих художников, если посмотреть их биографии, – это каждодневный, адски тяжёлый, но добровольный труд. Усовершенствование своего мастерства, качественный рост над собой, от работы к работе, ответственность перед собой и людьми. Творческий человек, в том числе и живописец, должен быть по натуре самоедом. Если он превратился в «нарцисса» и уже не видит своих недостатков, доволен всем, что делает, то сначала он застопорится на месте, а потом полетит вниз. Если нет недостатков, значит не над чем работать.“

„«О тайне искусства»…
Очень хорошо по этому поводу сказала одна писательница. Наша реальность — это забор. Художник пытается приподняться на цыпочки и увидеть, что скрыто за ним. Мало кто имеет рост, чтобы дотянуться. Многие на секунду подпрыгивают, что-то им там показалось, они запечатлели и снова тянутся. Гению удается зависать, и он начинает видеть нечто, что невыразимо словами, но проникает в душу. Это похоже на шаманизм, но куда ж деваться?! Искусство, по сути, и есть шаманизм.“

„Смерть пересекает наш мир подобно тому, как дружба пересекает моря, — друзья всегда живут один в другом.
Ибо их потребность друг в друге, любовь и жизнь в ней всесущи.
В этом божественном стекле они видят лица друг друга, и беседа их столь же вольна, сколь и чиста. Таково утешение дружбы, ибо хотя о них можно сказать, что им предстоит умирать, все же их дружба и единение существуют в наилучшем из смыслов, ВЕЧНО, поскольку и то и другое бессмертно.“

„Я видел мужика, у которого была табличка «Посигналь, если любишь Америку». И тут я понял, что он смотрит на меня, так как я не сигналил, и он будто такой: «Бл*ть, бибикни на*уй!». Пинал мне бампер. И тут я решил, что не буду сигналить. Почему? Да пошёл он на*уй, вот почему. Он не в праве изобретать такие правила для всего перекрестка, просто потому что у него есть фломастер и нет работы. А что если я подойду к нему в майке, на которой было бы написано «Лизни мои яйца, если любишь Иисуса»? «Давай, мужик, ну же! Ты что, еврей? Лижи их!»“

„Считается, что мое выступление за введение визового режима, абсолютно здравой и правильной меры, является каким-то признаком тайного шовинизма. Но я здесь хочу сказать о том, что все мои предложения по так называемой консервативной повестке — в том числе введение визового режима — вообще не выходят за рамки того, к чему призывает любой нормальный европейский политик. Во введении визового режима я не вижу меры ни националистической, ни политически кому-то угрожающей.“

„Этим летом я два раза побывал в Италии и сделал вывод, что итальянцы — это самые темпераментные лентяи в мире. Если террористы хотят попасть в Еврозону, они должны залетать в неё через Италию. Когда ваши вещи проходят в аэропорту через контрольную рамку, все итальянцы-контролеры разговаривают друг с другом и даже не смотрят на монитор. Один раз только я видел неразговаривающего итальянца-контролера. Потому что он был один. Так что просто молча играл в какую-то «стрелялку» на собственном мобильном телефоне.“

„Ведь столько лет во всем мире мне приписывают желание возродить античный танец! Это так неверно! Я работала, изучая античную скульптуру, вазовую живопись и отдельные, зафиксированные в живописи и скульптуре моменты античного танца, но я видела в них лишь непревзойденные образцы естественных и прекрасных движений человека. Мой танец не танец прошлого, это — танец будущего. А каков был танец древних греков в целом — мы ведь не знаем. Музыка их, по-видимому, была примитивной..“

„Но таким ли убежденным импрессионистом был сам Гоген? Что бы он сам ни думал в эту пору,
его родство с импрессионистами оставалось чисто поверхностным - оно не затрагивало глубин его души. Воспроизводить реальный мир таким, каким его видит глаз, запечатлевать на холсте зрительное восприятие в его первозданном виде, посвятить себя передаче внешних явлений - того, что происходит вне художника, - разве мог признать это конечной целью искусства Гоген,
для которого существовал внутренний мир, и только он один?“

„Мужчины начали складывать различный хлам перед ним: грубые куски темно-коричневой металлической субстанции, которая была, как он видел, сырым железом. Интерес вернулся к Холройду.Железо — ценность. Значит, его наблюдение имело смысл. В Гонволане был металлический голод. Металл использовали для религиозных целей, для жизненно необходимых молитвенных жезлов, которые поддерживали власть богини.
За двести миллионов лет расточительный человек исчерпал рудные залежи планеты.“

„Согласно этой последней существует или много различных вселенных, или много различных областей одной Вселенной, каждая из которых обладает собственной начальной конфигурацией и, возможно, собственным набором физических законов.
В большинстве таких вселенных физические условия не способствуют развитию сложных организмов,и лишь немногие вселенные, подобные нашей, стали колыбелью разумных существ, задавшихся вопросом: почему Вселенная такова, какой мы ее видим?
Тогда ответ прост: окажись она другой, нас бы здесь не было!!“

„С момента, когда ты решил быть счастливым, ты должен сделать все необходимые перемены внутри. Что это значит? Ты берёшь и работаешь. Каждый раз, когда чувствуешь, что ты рассыпаешься, ты берёшь и ищешь в себе: а как это ты, который не рассыпается? Ты нащупываешь это в себе. Ты понимаешь, что тебе сейчас ничего не мешает быть счастливым – ты просто делать ничего не хочешь. И это не всегда работает, потому что это не меняет тебя с одного плевка. Ты не можешь быть несчастным и сказать себе: а мне ничего не мешает быть счастливым — и всё сразу изменилось. Нет, там будет много работы и её надо делать тебе.

– Франц Вертфоллен, "Шот Жизни".“

„«Не бойся совершать ошибки» — это вам твердил каждый гуру, каждый психолог. А почему вы всё равно боитесь совершать ошибки? 8 миллиардов человек, которые вроде бы получают это облучение психологами, психологинями, гуру — кем угодно, всё равно боятся совершать ошибки.

Для того, чтобы не бояться совершать ошибки, нужно с каждой ошибкой проводить работу, когда ты её классифицируешь и запоминаешь.

А теперь спросите себя честно, вы способны себе признаться, что в ситуации Х вы провалились?“

„Пот, соль, кровь.

Снова и снова.

Ещё и ещё.

Столько ходить по морю, сколько по морю идти.

И когда кончаются корабли,

ты строишь их снова.

Стискивать мякоть полую

тела её.

Дева в венце ручьёвом,

одежде – озере,

дева-распятие, дева-боль,

как ты стоишь и смотришь на все мои «до»

и «после»,

на всё, что ещё не связал.

Дай! Мне! Проход! К сердцевине!

И закрепи.

Закрепляй, Герхард, сам.

Вот – власть,

и она – действие,

она – страсть,

она – решимость.

— Франц Вертфоллен, "Герхард. Юность"“