Поиск

„Мы удержим генерал-губернаторство и более не отдадим его… Я открыто признаю, что наше правление здесь будет, возможно, стоить жизни нескольким тысячам поляков, в особенности из числа их духовной элиты… Мы ликвидируем сложившееся положение вещей в стране, осуществив это самым простейшим способом… Речь главным образом идет о том, чтобы выполнить великую национал-социалистическую миссию на Востоке. Поэтому нашей целью не будет создание здесь правового государства… Тот, кто станет казаться нам подозрительным, будет сразу же ликвидирован.“

„Геккерен, несмотря на свою известную бережливость, умел себя показать, когда требовалось сладко накормить нужного человека. В одном следовало ему отдать справедливость: он был хороший знаток в картинах и древностях, много истратил на покупку их, менял, перепродавал <…>. Квартира его была наполнена образцами старинного изделия, и между ними действительно не имелось ни одной посредственной вещи. <…> полагаю, о правде имел свои собственные, довольно широкие понятия, чужим же прегрешениям спуску не давал. В дипломатическом кругу сильно боялись его языка…“

„Российская Федерация при развале Советского Союза с целью избежать развития на постсоветском пространстве по югославскому сценарию, пошла на беспрецедентные в истории человечества жертвы — отдала десятки тысяч квадратных километров своих исконных территорий. Хорошо или плохо, сейчас не будем говорить, но это произошло. И теперь выслушивать всякие бредни по поводу того, что мы какие-то там пять километров кому-то должны, абсолютно недопустимо. <…> Пыталовский район Псковской области… От мёртвого осла уши им, а не Пыталовский район.“

„Уникальный голос Василия чрезвычайно гармонично сочетался с его телосложением. Он был высокого роста, привлекательной внешности, галантный — все это вызывало адекватную реакцию слушателей. Школа, культура, техника — это для него было важнее всего! Наша страна потеряла талантливого певца, который принес в жертву свою международную карьеру, чтобы защищать свое государство, за которое он отдал жизнь. Моя задача — чтобы о Василии не забывали, и потому во Львовской филармонии мы обязательно с 29 июня до 1 июля проведем фестиваль его памяти.“

„Что такое удавшаяся игра? Та, где ты выиграл? Та, где ты был хорош? Нет. Можно победить в тысячи шахматных, каких угодно турнирах и не почувствовать ничего. Ту игру дети запоминают, где вдруг — неважно через что — шахматы, догонялки, они смогли с кем-то обменяться теплом. Даже если для этого нужно сбиваться в стайки и ненавидеть соседнее сочленение людей. В детстве играют в бандитов и полицаев, потом в партизанов и СС. Или в биржу. Или в продажи. Но во что бы мы все ни играли, гол-то — не стать богаче, не переловить всех партизанов, не еще что-либо… гол — это отдать немного тепла.“

„Что такое удавшаяся игра? Та, где ты выиграл? Та, где ты был хорош? Нет. Можно победить в тысячи шахматных, каких угодно турнирах и не почувствовать ничего. Ту игру дети запоминают, где вдруг – неважно через что – шахматы, догонялки, они смогли с кем-то обменяться теплом. Даже если для этого нужно сбиваться в стайки и ненавидеть соседнее сочленение людей. В детстве играют в бандитов и полицаев, потом в партизанов и СС. Или в биржу. Или в продажи. Но во что бы мы все ни играли, гол-то – не стать богаче, не переловить всех партизанов, не еще что-либо… гол – это отдать немного тепла.“

„О, я отдам тебе самое-самое, что найдешь

не только на языке, божество, но везде – пей через серебро трубочки взбитую в пену душу мою.

И пусть она будет мятной.

И он целовал меня в жасмине когда глубоко,

требовательно,

а когда легко, нежно,

игриво,

целовал, пока я ловила ощущение его холеной кожи на моих щеках,

его морского запаха,

его горчаще-миндального наслаждения

мной.

Пей через серебро

взбитую в пену душу мою,

и наслаждайся, дракон, десертом.

— Франц Вертфоллен "О Летучих змеях. Неаполь"“

„Кто бывал в Европе и Азии, тот лично видел, что там каждый клочок земли распахан, каждый клочок земли используется, а мы забрасываем огромные аграрные регионы. Это проблема, но это и наш потенциал. За счёт возвращения земель в сельхозоборот можно сильно увеличить объемы производства продовольствия, и должны это сделать! Для этого у нас всё есть. У нас есть свой рынок, который мы бездарно отдали зарубежным коллегам, и сегодня нас кормят зарубежные фермеры. У нас есть технологии и земли, есть люди, которые хотят работать.“

„Помнят с горечью древляне, хоть прошло немало лет,
О романтике Демьяне, чей лежит в лесу скелет.
Жаль, никто ему не верил, но захватывало дух
От его былин о фее - повелительнице мух.
К этой фее был романтик полон страсти и любви,
Чувства ей хотел он выразить свои!
Чувства выразить свои!
В час, когда он видел фею, начинал ей повторять:
"Жизнь свою не пожалею за твою любовь отдать!"
Все застыли в изумленье, лишь народ о том узнал,
Что Демьян по воле феи поклоняться мухам стал!“

„Возьмём хотя бы глагол умереть. Одно дело — умер, другое — отошел в вечность, скончался, ещё иное — опочил, или заснул навеки, или заснул непробудным сном, или отправился к праотцам, преставился, а совсем иное дело — издох, околел, скапутился, загнулся, отдал концы, окочурился, дал дуба, сыграл в ящик и т. д. Академик Щерба делил язык на четыре стилистических слоя: Торжественный — лик, вкушать. Нейтральный — лицо, есть. Фамильярный — рожа, уплетать. Вульгарный — морда, жрать.“

„45. Это нам будет надо не проходить ни одного человека, тогда мы с тобой выиграем. Надо искать бедного нуждающегося человека, ему не так давать, а со словами. Я, мол, даю этому человеку эту помощь, чтобы мне было хорошо. И отдай ему без всякого. После чего надо 42 часа не кушать, не пить воды, от субботы до воскресения 12 часов. Надо кушать — выйди на двор, тяни воздух с высоты и проси меня, как Учителя. Будет хорошо. Это просьба на все наше горе и беду. Мы с вами не должны на землю харкать и плевать. Также мы с вами не должны пить алкогольное и курить.“

„Потом он снял с руки кольцо и отдал Данзасу, прося принять его на память. При этом он сказал Данзасу, что не хочет, чтоб кто-нибудь мстил за него и что желает умереть христианином.
Вечером ему сделалось хуже. В продолжение ночи страдания Пушкина до того усилились, что он решился застрелиться. Позвав человека, он велел подать ему один из ящиков письменного стола; человек исполнил его волю, но, вспомнив, что в этом ящике были пистолеты, предупредил Данзаса.
Данзас подошёл к Пушкину и взял у него пистолеты, которые тот уже спрятал под одеяло; отдавая их Данзасу, Пушкин признался, что хотел застрелиться, потому что страдания его были невыносимы.“

„…Белое облако плывет по ярко-синему небу. Красиво… Я не знаю, что меня ожидает — тень на асфальте или луч света… Вспомнить бы молитву, да раскаяться за нелепые погрешности, но меня в этот переходный момент окружают ничтожные (по сравнению, с вселенскими) мыслишки… Пожать руку своему другу. Просить прощение у девушки, которая отдала мне свою молодость, а я ею бездумно воспользовался. Беречь время. Уважать дни. Не рассуждать об истинах, а делать добро. Гулять по улицам и любоваться природой. Только сейчас мне раскрываются простые, человеческие желания, благодаря которым я мог ощутить счастье…“

„Хотя мы никогда и не говорили, что мы лесбиянки. Да, я с Юлей целовалась в губы. Но я со всеми своими друзьями и даже с одноклассниками целуюсь в губы. Нужно отдать должное и Ване Шаповалову: он снял клип, сюжет которого можно было и в ту и в другую сторону повернуть. Он удержался на грани, хотя ходил по лезвию бритвы. И в то же время дал какой-то намек. Ну да, я очень люблю Юльку, а Юлька любит меня. Мы дружим вот уже двенадцать лет. Двенадцать лет! Это имеет значение. Мы можем целоваться, но это совсем не значит, что мы по ночам… Это с одной стороны. А с другой… Да, я после этого ходила в церковь и исповедовалась.“

„Мне шел четвертый год, когда началась война, поэтому страшные перипетии, происходившие со мною, перебили все былые светлые воспоминания. Родители обслуживали фронт, ездили по всей стране, естественно, они не могли тащить за собой маленькую девочку. А бабушка с дедушкой остались в блокадном Ленинграде. Мама отдала меня чужой тетке в Ташкенте. Родители присылали ей продукты, но мне ничего не доставалось. Одна, маленькая, без родителей, вся больная, голодная, в экземе, с дизентерией — удивляюсь, как я вообще тогда осталась жива. Если бы бабушка приехала за мной на два месяца позже, я бы не дотянула.“

„Будьте же сегодня достойными гражданами своего народа! Не опускайте рук и не отказывайте в помощи своему отечеству в такое тяжёлое для него время! Соберите все свои физические и духовные силы и отдайте их делу восстановления родины, каждый должен работать там, куда забросила его судьба, одинаково тяжёлая для всех нас. Никакая, даже самая чёрная работа не позорна, если она делается от всего сердца и чистыми руками. Не унывайте, если вам будет трудно. Если мы будем трудиться вместе на благо нашего народа, то взойдет и для нас солнце успеха, и Германия снова возродится [Гудериан, 1999, 645—646, Глава ХIV. Германский генеральный штаб] .“

„Мудрые не стремятся к развлечениям, умеют заниматься делом — то есть деловиты, в собраниях достойных людей — серьёзны, доброжелательны и всегда готовы ответить вопрошаемому, к спорщикам — требовательны. Они предусмотрительны и при знакомстве с подобными себе, осторожны в общении с незнакомыми. Со всеми скромны, сдержанны, при криках — молчаливы, в ответах — остроумны, в речах — кратки. Всегда снисходительны, готовы к благородному использованию случая. Они терпеливы в ожидании, довольствуются малым. Всё, что сумели постичь из наук, готовы отдать для общего пользования, благодарны и уверенны в добром слове, всегда обращают внимание на истину в том предмете, который им хорошо известен. Таковы мудрые.“

„По правде говоря, я не понимаю, как можно позволять так издеваться над наукой, как это делает сейчас у нас весь государственный аппарат и вся система идеологической обработки населения. Факт остаётся фактом — на науку и учёное сообщество врут, как на мёртвых; в массовых изданиях, многомиллионными тиражами и с неисчислимого количества телеэкранов ежедневно распространяется несусветная ахинея, оскорбляющая не только научный разум, но и просто разумную мысль, то есть — отдадим себе в этом отчёт! — вереницу поколений наших наиболее разумных предков, составляющих гордость человечества, мучеников духа, положивших жизнь во славу науки и во имя счастья человечества.“

„Ранить тебя по сути могут две вещи: когда происходит что-то, с чем ты работать не хочешь, от чего зажимаешься, и не хотя работать с чем-то ты такой: "Ааа! Это негативно влияет на мою жизнь!"

То есть ты чувствуешь — как бы оно плохо на твою жизнь влияет, но поделать с этим ты ничего не можешь, не хочешь, ты хочешь от этого откреститься.

А если убрать вот такую реакцию на мир, на входящую информацию, на людей, то ранить будет тебя очень сложно. Потому что когда вам будет приходить неприятная информация, вы будете понимать, что в принципе нет неприятной информации, есть просто новые данные, которые в себя нужно ввести, и с которыми нужно работать.“