Поиск

„Любовь большую мы несем,
Но я — к тебе, а ты — к другой,
Опалены большим огнем,
Но я — твоим, а ты другой.
Ты слова ждешь, я слова жду,
Я от тебя, ты от другой.
Твой образ вижу я в бреду,
Ты бредишь образом другой.
И что уж тут поделать, раз
Самой судьбе не жалко нас,
Что нас жалеть? Живем любя,
Хоть ты — другую, я — тебя…“

„Я не знаю ни одного человека, у которого было бы такое выражение лица. Даже неловко смотреть. Такого взгляда нынче нет ни у кого. Видите? Весь мир переживает из-за того, что на грани вымирания оказались какие-то саламандры, а выражения лиц никого не заботят.“

„Когда умирает писатель, после него остаются его книги. А что остается от актера, кроме нескольких пластинок, запечатлевших его голос, да фотографий, в какой-то мере сохраняющих его внешний облик? Память актера должна быть увековечена воспоминаниями людей, которым посчастливилось видеть и слышать его.“

„Я не переставала писать стихи. Для меня в них — связь моя с временем, с новой жизнью моего народа. Когда я писала их, я жила теми ритмами, которые звучали в героической истории моей страны. Я счастлива, что жила в эти годы и видела события, которым не было равных.“

„140. Хотелось знать: я верю в Бога или нет? Я ему говорю: Бога надо видеть, а потом надо ему верить, самое главное — выполнять его сказанные слова. А мы его знаем, как Бога, крепко ему верим, а выполнять не хотим, тяжело. А мы этого не делаем, обманываем сами себя. А природу ты никогда не обдуришь.“

„Но мне никогда не хотелось играть в отношениях в прятки. Если люди хотят быть вместе, им надо отказаться от двусмысленностей, от неоднозначных слов и поступков. Так — для меня. И так было — я видела — для моих дедушки и бабушки. А они прожили вместе почти 70 лет. Значит, это все-таки возможно — не играть, если вы вместе…“

„Я был в оперетке, видел в итальянском переводе «Преступление и наказание» Достоевского, вспоминал наших актёров, наших великих, образованных актёров и находил, что в игре их нет даже лимонада. Насколько человечны на сцене здешние актёры и актрисы, настолько наши свиньи.“

„К нам тут подошел медвежонок, символ этих соревнований, и спросил, не видели ли мы тут еще 2-х таких же медведей. Причем из “глазниц” у него шел такой аромат высококачественных здешних напитков, что было ясно, что за руль этому медвежонку сегодня садиться не стоит.“

„Мы можем видеть, как чашка падает со стола и разбивается на осколки, но мы никогда не увидим, как чашка складывается и возвращается на стол. Увеличение беспорядка, или энтропии дает возможность отличить прошлое от будущего и придает таким способом времени определенное направление.“

„По-настоящему я захочу отправиться на тот свет лишь тогда, когда, оставаясь живым, перестану жить. Когда я не смогу ходить, когда я не смогу есть, когда я не смогу видеть, когда стану разозленным на весь мир старым капризным бздуном, ссущимся в простыни, — вот тогда я и буду ждать смерти.“

„Когда я говорю, что стол, на котором я пишу, существует, то это значит, что я вижу и ощущаю его; и если б я вышел из своей комнаты, то сказал бы, что стол существует, понимая под этим, что, если бы я был в своей комнате, то я мог бы воспринимать его, или же что какой-либо другой дух действительно воспринимает его.“

„Иногда кажется, что мечты теряются где‑то далеко за линией горизонта. Но стоит сделать один глубокий вдох — и понимаешь, что они не исчезли, а просто ждут пока ты посмотришь на мир иначе. Чудеса не приходят извне — они раскрываются там, где ты учишься видеть необычное в обычном.“

„Нация, которая относится к другой нации с привычной ненавистью или привычными добрыми чувствами, в определённой степени является рабом. Такая нация — раб своей враждебности или своих добрых чувств, любого из двух достаточно, чтобы увести её от своего долга и интересов.“

„Главная методология большевизма в войне с Белоруссией была одна – террор… Сталин в войне с Белоруссией усовершенствовал царскую методологию уничтожения, довёл её до вида социального сатанизма, вывел за рамки человеческого понимания… Ликвидация белорусского народа была большевиками скрупулёзно продумана.“

„Все люди делятся на три части: народ, который никогда не узнает правды и руководители, которые знают правду, но она такая ужасная и далёкая от действительности, что это главная их забота, чтобы кроме них её больше никто не узнал. И есть небольшое количество людей, которые пытаются узнать правду…“

„Мифопоэтика живёт по своим законам. И добиться победы по этим законам невозможно путём уловки, техники, хитрости. Только играя с судьбой по её правилам. А по этим правилам орлы прилетают только в самый отчаянный момент и не к самым хитропопым, а к тем, кто исчерпал уже все средства в борьбе.“

„«Если ты не знаешь, что такое поражение, ты всегда будешь бояться поражений.

Зато если ты попытался и у тебя не вышло, и так было много раз, ты понимаешь: провалы — это не страшно. Ты уже столько раз падал и поднимался, что у тебя выработался механизм совершения ошибки и… жизни с этой ошибкой дальше. Ещё лучше — механизм совершения ошибки и её исправления.»“

„Один Бог знает, как все мы дорожим сегодня краткостью, как высоко ценится сжатость. Но дело ведь не в краткости, а в весомости. Весомость, значимость — в наше время всё. Пытаться втиснуть её в заранее посчитанное, мизерное число слов — дело зряшное, пустая трата времени.“

„Дети дерзки, привередливы, вспыльчивы, завистливы, любопытны, своекорыстны, ленивы, легкомысленны, трусливы, невоздержанны, лживы и скрытны; они легко разражаются смехом или слезами, по пустякам предаются неумеренной радости или горькой печали, не выносят боли и любят её причинять, — они уже люди.“