Поиск

„Послушай, душа моя! Я и сам признаюсь, что точно не знаю. А если тебе понравятся мои мысли, так поговорим откровеннее. Ты ведь без сомнения знаешь, что называемое нами око, ухо, язык, руки, ноги и все наше внешнее тело само собою ничего не действует и ни в чем. Но все оно порабощенно мыслям нашим. Мысль, владычица его, находится в непрерывном волнении день и ночь. Она то рассуждает, советует, определение делает, понуждает. А крайняя наша плоть, как обузданный скот или хвост, поневоле ей последует. Так вот видишь, что мысль есть главная наша точка и средняя. А посему-то она часто и сердцем называется. Итак, не внешняя наша плоть, но наша мысль“

„Да, это легкомысленное и (на сей раз по крайней мере) бесталанное направление видим мы в стихотворении «Разговор», странно, однако, это какое-то спокойное отрицание древней жизни предков; странно, если говорить об этом серьёзно. Это указывает нам на обширную литературную теплицу, где искусственный жар выгоняет многие бледные растения, не говоря о том, что производит он много незначительной, пустой травы, мха и плесени; теплица губит растения, может быть, твёрдо и крепко в другом образе возникнувшие бы на родной почве, под открытым небом, на чистом воздухе. Не знаем, впрочем, погибло ли что в таланте автора, но во всяком случае его стихотворение «Разговор» произведение тепличное.“

„Мир, конечно, иллюзорен, и сегодня наше сознание постоянно находится под такой атакой воздействия, как никогда в истории человечества. Человек получает тысячи рекламных предложений в день, о том как стать счастливым. Но это всё подобно управляемому сну. Ты в нём, но можешь выскочить. Я видел только 2 фильма в своей жизни, которые заставляли людей в зале отворачиваться от экрана — «Сало» Пазолини и «Необратимость» Гаспара Ноэ. То же самое возможно в нашей жизни. Просто никто не хочет выходить из матрицы. Там комфортно и удобно, большинство решений уже принято. Особенно в России, где выход из матрицы в девяностых был очень болезненным.“

„Истина в том, что, проживая в переходную эпоху, мы ещё не полностью осознали наличие новых высвободившихся сил и не полностью ими управляем. Приверженные старым навыкам, мы по-прежнему видим в науке лишь новый способ более легко получить те же самые старые вещи — землю и хлеб. Мы запрягаем Пегаса в плуг. И Пегас хиреет, если только, закусив удила, не понесётся вместе с плугом. Наступит момент — он необходимо должен наступить,— когда человек, понуждаемый очевидным несоответствием упряжи, признает, что наука для него — не побочное занятие, а существенный выход, открытый для избытка сил, постоянно высвобождаемых машиной.“

„Перед нами переполненный зрителями амфитеатр; «Облака» Аристофана отравляют толпу ядом остроумного издевательства. Со сцены осмеивают — и с нравственной, и с физической стороны — замечательнейшего мужа Афин, спасшего народ от тридцати тиранов, спасшего в пылу битвы Алкивиада и Ксенофонта, осмеивают Сократа, воспарившего духом выше богов древности. Сам он тоже в числе зрителей. И вот, он встаёт с своего места и выпрямляется во весь рост, — пусть видят хохочущие Афиняне, похожа ли на него карикатура. Твёрдо, несокрушимо стои́т он, возвышаясь надо всеми.
Сочная, зёленая, ядовитая цикута! Тебе служить эмблемою Афин, а не оливковой ветви!“

„Чтобы показать, что мы не будем заниматься байками из распиаренных учебников, задаю простой вопрос: какой самый ценный ресурс рыночной экономики? Звучат разнообразные ответы: золото, нефть, земля, человек… А я отвечаю: самый ценный ресурс рыночной экономики – это дурак. С которого можно стричь всё, что тебе угодно. Но возникает проблема: дураков рождается недостаточно много. Что делать? Очень просто – их производство нужно поставить на конвейер. Такова стратегия. И в этом смысле я не вижу отклонений от этой стратегии. Нет, всё идёт в полном соответствии с ней. Поэтому, когда говорят: извините, не получилось, хотели, как лучше, – не надо верить, ибо это – театр.“

„Наше подрастающее поколение идёт в парк и видит бейсбольное поле или футбольное поле. Кто-то из вас скажет: «Ну это ж хорошо». Это — мусор! Там нет ни одной химической лаборатории для детей, которые любят химию. Там нет места, куда бы дети могли пойти, чтобы изучать аэронафтику или геодисциплины. Почему ни в одном чёртовом парке нет музыки, рисования, наук, театра, фотографии? Почему всегда один футбол или бейсбол?
Я скажу вам, для чего это. Для развития в людях агрессивного поведения. Чтобы один парень схватил мяч, вырвал его у кого-то другого и снёс того с ног. Тогда на случай войны или конфликта у него уже будут сформированы преданность своей команде и агрессия.“

„В каком-то смысле мне никогда не приходилось «создавать» историю… Я вижу картины. Некоторые из них чем-то — может быть, запахом — похожи друг на друга, и это их объединяет. Не нужно им мешать — наблюдай тихонько, и они начнут сливаться воедино. Если очень повезет (со мной так ещё не бывало), целая серия картин сольется до того здорово, что получится готовая история, а писателю ничего и делать не придется. Но чаще (это как раз мой случай) остаются незаполненные места. Вот тут-то самое время подумать, определить, почему такой-то персонаж в таком-то месте делает то-то и то-то. Я представления не имею, так ли работают другие писатели и вообще так ли нужно писать. Но я по-другому не умею. У меня первыми всегда появляются образы.“

„Я — патриот земли. Для меня не имеет значения, в каком месте на ее поверхности живет тот или иной человек. Мне не приятны игрища властолюбивых политиков и мне наплевать, в каких отношениях находятся наши с тобой страны. Мы все люди, человечество один биологический вид. Мы населяем самую лучшую из известных нам планет — Землю. Мы одни из тысячи световых лет вокруг. Ресурсы это синей точки — всё, что у нас есть. Я не вижу важности в том, кто владеет каким-либо кусочком этой планеты, если мы уничтожим ее ядерным взрывом или просто израсходуем все жизненно важные запасы, пытаясь доказать свою мнимую правоту. Я люблю свой дом — свою планету Земля.“

„Горе вам, рабы мирских благ! Что за польза слепому от обильного солнечного света, когда он его не видит? Также и ученый не получит пользы от своего большого знания, если не будет его использовать.
Как много разных плодов, но не все они полезны и съедобны! Как много разных ученых, но не все они используют полученное ими знание! Остерегайтесь лжеученых, слова которых расходятся с делами.
Кто ж собирает виноград с колючки, а инжир с колоквинта?! Так же и слова лжеученого лишь только ложь.
Горе вам, рабы мирских благ! Поистине, любая вещь имеет свои признаки, которые ее отличают и свидетельствуют либо за, либо против нее. Религия же имеет три признака, которые ее отличают: вера, знание, дело.“

„Вообще, они [французы] расслабились, если честно. Всё это происходит от невероятного расслабления. Расслабление, между прочим, является обратной стороной благополучия. Те, кто считает, что надо всеми силами стремиться к благополучию, причем, к постоянному его росту, не понимают простой вещи — благополучие очень часто отрывает вас от реальной жизни и делает вас уязвимыми, и вот в случае с Европой — мы сейчас видим, как это происходит. Вот это совершенно безмерное, бесконтрольное стремление к росту комфорта, абсолютизация комфорта, обожествление комфорта, идеализация комфорта — она, на самом деле, делает вас более слабыми и более уязвимыми. Поэтому, нужно быть в тонусе всегда, а находиться в тонусе в ситуации все более растущего комфорта невозможно.“

„Красота вообще редкость; есть целые народы из меньших братий, у которых никакой нет красоты, например, обезьяны с своими ирландскими челюстями, молодыми морщинами и выдавшимися зубами, лягушки с глазами навыкате и ртом до ушей… Да и часто ли встречается красивая лошадь, собака? Одна природа постоянно красива, потому что мы на неё смотрим издали, с благородной дистанции; к тому же она нам посторонняя, и мы с ней не ведём никаких счётов, не имеем никаких личностей, смотрим на неё как чужие и просто не видим тех безобразий, которые нам бросаются в глаза в человеческих лицах и даже в звериных, имеющих с нашими родственное сходство.“

„Я очень люблю Москву, я ей благодарна за всё то, что она мне дала и даёт. Конечно, в этом городе мне не хватает гор и родного воздуха. Когда я устаю и мне грустно, вспоминаю родное село, мысленно выхожу в наш огромный сад и вдыхаю сказочные вкусные запахи. И когда силы оставляют совсем, сажусь в самолёт лечу на родину. Но там уже после пяти дней отдыха начинаю беспокоиться, волноваться, скучать, даже мышцы крутит от желания двигаться куда-то дальше, бежать, что-то делать. Если у меня цели огромные, они мне кажутся в какой-то степени недостижимыми, но так интересней жить. Когда то, чем ты занимаешься, по настоящему нравится, силы находятся. И если впереди ты видишь свою цель, мечту, это не даёт ни заблудиться, не потерять надежду.“

„Внезапно воцарилась необычайная тишина. Черные дрозды перестали по-зимнему стрекотать в кустах остролистника. Стало так тихо, что слышно было, как сухой лист упал с дерева на землю. Наступала ночь. Последний багровый луч заходящего солнца сверкнул в морозном небе, и блеск его озарил все кругом. В этом свете зоркие глаза Кристофера заметили, как что-то белое мелькнуло под сенью бука, где они сидели. Как тигр прыгнул он туда и в тот же миг возвратился, таща какого-то человека.
— Гляди, — сказал он, поворачивая голову своего пленника так, чтобы на нее падал свет. — Гляди, я поймал-таки змею. А, жена, ты ничего не видела, но я его высмотрел, и наконец-то, наконец он у меня в руках!
— Аббат!“

„Я не был близок с Тургеневым, но виделся с ним в последние годы его жизни, и об них теперь пишу несколько слов.
Наше незнакомое знакомство относится ко времени моего пребывания в младшем классе Морского корпуса (1855 г.), куда он привёз своего племянника, тоже Тургенева. Тогда я не читал еще ничего из его сочинений, но помню, что и мы, кадетики, и офицеры наши с любопытством смотрели на Ивана Сергеевича; а посмотреть было на что! Он казался великаном, особенно в сравнении с нами, мелюзгой, ― как теперь вижу его, прогуливающегося между нашими кроватями, с заложенными назад руками. Племянник его был карапуз, с физиономией барбосика, с первых же дней прозванный отчаянным; он скоро убежал из корпуса, и Иван Сергеевич снова привез его, уже связанного.“

„Гамма. Я думаю, что если мы хотим изучить что-нибудь действительно глубоко, то нам нужно исследовать это не в его «нормальном», правильном, обычном виде, но в его критическом положении, в лихорадке и страсти. Если вы хотите узнать нормальное здоровое тело, то изучайте его, когда оно в ненормальном положении, когда оно болеет. Если вы хотите знать функции, то изучайте их странности. Если вы хотите познать обычные многогранники, то изучайте их причудливые обрамления. Вот только так можно внести математический анализ в самое сердце вещей. Но если даже в основе вы правы, разве вы не видите бесплодия вашего метода ad hoc? Если вы хотите провести пограничную линию между контрапримерами и монстрами, то этого нельзя сделать в припадках и срывах.“

„— Вы однажды сказали, что к иронии прибегают из трусости. Надо смотреть на вещи прямо. Не могли бы вы пояснить?
— Ирония — вещь обманчивая. Когда с насмешкой или иронией говоришь о ситуации, в которой находишься, то кажется, что не поддаешься обстоятельствам. Но это не так. Ирония не дает уйти от проблемы или подняться над ней. Она продолжает удерживать нас в тех же рамках. Хоть и отпускаешь шутки по поводу чего-либо отвратительного, все равно продолжаешь оставаться его пленником. Если видишь проблему, надо с ней бороться. Одной лишь иронией никогда не победишь. Ирония — порождение психологического уровня сознания. Есть разные уровни: биологический, политический, философский, религиозный, трансцендентный. Жизнь — трагическая штука, так что иронии тут недостаточно.“

„Я думаю, что многие сейчас вовлечены в благотворительные компании, которые требуют остановить запугивания. Я знаю, что в школах с этим сейчас серьёзные проблемы, даже если травят не вас, и вы, скажем, самая популярная девушка в школе. Я думаю, что быть самой популярной – это работа, и если вы видите, что кого-то запугивают или несправедливо относятся к вашим товарищам, то нужно поставить точку, чтобы люди знали, что это не хорошо, это не смешно и не мило, и это не круто вставать на подобный путь. Я думаю, что для меня всегда было важным быть скорее лидером, чем последователем. И я думаю, что одна из самых крутых вещей, которые девушки могут сегодня делать, так это то, что они могут быть сильными.“

„Фотография — это сама жизнь. Из мусора ничего не значащих мелочей, пятен, мазков реальности складывается удивительная картина жизни, ни с чем не сравнимая в своей подлинности. Может, фотография, этот моментальный срез явлений и судеб, для того только и создана, чтобы дать ответ на единственный вопрос: в чем смысл? Вот мы рассматриваем изображение погибших в далекой войне или свадьбы у незнакомых людей. Мы ощупываем их глазами, как слепой ощупывает пальцами предметы невидимого для него мира. Мы стремимся увидеть все — и трупы, и лица, и светящуюся кожу женщин, которые никогда не будут нам принадлежать, увидеть все, что позволено и не позволено человеку видеть, чтобы понять единственное: в чем смысл такого многообразия?“