феникс

„Кого теперь обняв ты спишь любовь былая
Зимой порой любви когда пурга метет
И холодно двоим и мерзнет пешеход.
В рыдающем бору и слышит замерзая
Смех эльфов и ветров трубящих вперебой?
Тебе не чудится ли ночью голубой
Что звезды умерли остыв как мы с тобой?“

„Но жизни не дано расплавить льда зеркал,
Всё застывает в нём - и зеркало без меры
Не раз дурачило того, кто полагал,
Что любит женщину, но был в плену химеры.“

„Отчего-то я чувствовал пустоту и одиночество, словно очень долго шел сквозь голое осеннее поле.“

„Мне вдруг стало противно от мысли, что я сижу в этой маленькой заплеванной каморке,
где пахнет помойкой, противно от того, что я только что пил из грязного стакана портвейн, от того, что вся огромная страна, где я живу, – это много-много таких маленьких заплеванных каморок, где воняет помойкой и только что кончили пить…“

„Я сижу в своем саду. Горит светильник. Ни подруги, ни прислуги, ни знакомых. Вместо слабых мира этого и сильных – лишь согласное гуденье насекомых.“

„Для исцеления большинства зол человеческой жизни я не требую того, чтобы человек обладал крыльями орла, быстротой оленя, силой быка, когтями льва, кожей крокодила или гиппопотама; еще менее требую я для него мудрости ангела или херувима. Я довольствуюсь увеличением какой-нибудь одной силы или способности его души; пусть у него будет большая склонность к прилежанию и труду, более сильная живость и активность духа, более постоянное расположение к деятельности и трудолюбию.“

„Пять условий для одинокой птицы: Первое: до высшей точки она долетает;
Второе: по компании она не страдает, даже таких птиц как она; Третье: клюв ее направлен в небо; Четвертое: нет у нее окраски определенной; Пятое: и поет она очень тихо.“

„Знать вообще значит: иметь во власти своего духа для произвольного воспроизведения такие суждения, которые находят достаточную основу познания в чем-нибудь вне себя самих, т.е. истины. Таким образом, только абстрактное познание есть знание; поэтому оно обусловлено разумом, и о животных мы, строго говоря, не можем утверждать, будто они что-либо знают,
хотя у них и есть наглядное познание, воспоминание о нем и потому воображение, - последнее доказывается и их сновидениями. Сознание мы им приписываем, и его понятие, следовательно (хотя само слово происходит от знания), совпадает с понятием представления вообще,
какого бы рода оно ни было. Вот почему растению мы приписываем жизнь, но не сознание. Таким образом, знание - это абстрактное сознание,это - закрепление в понятиях разума того, что познано иным путем.“

„Если люди перестанут упражнять свой ротовой аппарат, подумал он, у них начнут работать мозги.“

„Умный человек в одиночестве найдет отличное развлечение в своих мыслях и воображении,
тогда как даже беспрерывная смена собеседников, спектаклей, поездок и увеселений не оградит тупицу от терзающей его скуки.“

„Не слышит и не видит разум твой,
как точит землю корень вековой,
как почву черствую всечасно гложет:
он голоден, он верток, как змея.
Обманом, путник, мысль была твоя:
где длится жизнь—покоя быть не может.“

„Я был всегда немного прост,
Хотя высок; а сей несчастный,
Имея самый глупый рост,
Умен как бес — и зол ужасно.“

„Важно не положение дел, а динамика.“

„Только немцы бывают самоуверенными на основании отвлечённой идеи - науки, то есть мнимого знания совершенной истины. Француз бывает самоуверен, потому что он почитает себя лично как умом, так и телом непреодолимо-обворожительным как для мужчин, так и для женщин. Англичанин самоуверен на том основании, что он есть гражданин благоустроеннейшего государства, и потому, как англичанин, знает всегда, что ему делать нужно, и знает, что всё, что он делает, как англичанин, несоненно хорошо. Итальянец самоуверен потому, что он взволнован и забывает легко и себя, и других. Русский самоуверен именно потому, что он ничего не знает и знать не хочет, потому что он не верит, что бы можно было вполне знать хоть что-нибудь.“

„Фуко не использует слово «субъект» ни как личность, ни как форму идентичности, но говорит о «субъективации» как процессе и о «Я» как отношении (отношении к своему Я).
Так в чем же дело? Речь идет о силовом отношении к самому себе (тогда как власть была силовым отношением с другими силами), речь идет о «складке» силы. Вслед за привычным изгибом силовых линий речь идет об учреждении модусов существования или об изобретении новых возможностей жизни, которые распространяются также и на смерть,на наши отношения к своему «Я»: существование не в качестве субъекта, но как произведение искусства. Речь идет об изобретении модусов существования, подчиняющихся необязательным правилам, способных сопротивляться власти, имеющих возможность как бы укрываться в знании, даже если знание стремится проникнуть в них, а власть — к ним приспособиться. Но эти модусы существования или возможности жизни не перестают воссоздаваться; появляются новые, и если верно, что это измерение было изобретено греками, мы все же не возвращаемся к грекам,
когда исследуем те модусы, которые вырисовываются сегодня, которые являются нашим желанием артистизма, не сводимым ни к знанию, ни к власти.У Фуко нет ни только возвращения к грекам, у него нет возвращения и к субъекту.Вера в то, что Фуко вновь открыл, обнаружил субъективность, вначале им отвергнутую, является таким же недоразумением, как и «смерть человека». Я полагаю даже, что субъективация имела мало общего с представлением о субъекте. Речь идет, скорее, об электрическом или магнитном поле, об индивидуации, действующей благодаря напряжению (как высокому, так и низкому), о полях индивидов,
но не личностей, не идентичных субъектов. Именно это Фуко в других случаях называл страстью. Эта идея субъективации у Фуко является не менее оригинальной, чем идея власти или знания; втроем они образуют единый способ существования, одну странную фигуру в трех измерениях, равную по своей величине всей современной философии.“

„Этот прозрачный язык, впервые использованный Камю в «Постороннем», создает стиль, основанный на идее отсутствия, которое оборачивается едва ли не полным отсутствием самого стиля. Письмо в этом случае сводится к своего рода негативному модусу, где все социальные и мифологические черты языка уничтожаются, уступая место нейтральной и инертной форме; таким образом, мысль писателя продолжает сохранять всю свою ответственность,
что не сопровождается, однако, дополнительным процессом социального вовлечения формы в Историю, не властную над этой формой.“

„И таким образом я еще раз получил возможность понять, что собой представляет перечитывание; ибо хотя я и могу пересказать целые куски этого романа, но, без сомнения, оторванный от того фундаментального объекта, которым является само это произведение,
я перескакиваю от одной идеи к другой; я объясняю, я размышляю, но я не вдумываюсь в его глубинные слои. И совсем другое дело, если я принуждаю себя читать сам текст; тогда я захвачен и ведом; я думаю так, как хочет он, а не как хочу я. Именно он берет на себя заботу о развитии мысли и действия, о сопоставлениях и сравнениях. И благодаря мощи красоты, которая предостерегает меня от сокращений, перемещений, расположения по моему собственному усмотрению отдельных фрагментов романа,я как бы оказываюсь перед неким природным явлением, которое должен принять таким, каково оно есть.“

„Для всякого, кто обозревает объекты человеческого познания, очевидно, что они представляют из себя либо идеи (ideas), действительно воспринимаемые чувствами, либо такие, которые мы получаем, наблюдая эмоции и действия ума, либо, наконец, идеи, образуемые при помощи памяти и воображения, наконец, идеи, возникающие через соединение, разделение или просто представление того, что было первоначально воспринято одним из вышеуказанных способов.“

„Для всякого, кто обозревает объекты человеческого познания, очевидно, что они представляют из себя либо идеи (ideas), действительно воспринимаемые чувствами, либо такие, которые мы получаем, наблюдая эмоции и действия ума, либо, наконец, идеи, образуемые при помощи памяти и воображения, наконец, идеи, возникающие через соединение, разделение или просто представление того, что было первоначально воспринято одним из вышеуказанных способов.“