Поиск

„Они всё равно уйдут, даже если ты обрушишься на пол и будешь рыдать, хватая их за полы пальто. Сядут на корточки, погладят по затылку, а потом всё равно уйдут. И ты опять останешься одна и будешь строить свои игрушечные вавилоны, прокладывать железные дороги и рыть каналы — ты прекрасно знаешь, что все всегда могла и без них, и именно это, кажется, и губит тебя. Они уйдут, и никогда не узнают, что каждый раз, когда они кладут трубку, ты продолжаешь разговаривать с ними — убеждать, спорить, шутить, мучительно подбирать слова. Что каждый раз когда они исчезают в метро, бликуя стеклянной дверью на прощанье, ты уносишь с собой в кармане тепло их ладони — и быстро бежишь, чтобы донести, не растерять. И не говоришь ни с кем, чтобы продлить вкус поцелуя на губах — если тебя удостоили поцелуем. Если не удостоили — унести бы в волосах хотя бы запах. Звук голоса. Снежинку, уснувшую на ресницах. Больше и не нужно ничего. Они всё равно уйдут. А ты будешь мечтать поставить счетчик себе в голову — чтобы считать, сколько раз за день ты вспоминаешь о них, приходя в ужас от мысли, что уж никак не меньше тысячи. И плакать перестанешь — а от имени все равно будешь вздрагивать. И еще долго первым, рефлекторным импульсом при прочтении/просмотре чего-нибудь стоящего, будет: «Надо ему показать».“

„У меня четырехлетняя дочка, и она… замечательная. Конечно, я не объективен, но она просто красавица и умница. Она также очень хорошо относится к нам, родителям, и всегда нас слушается. Когда ей только-только исполнилось три, после долгих дискуссий мы с Сарой решили, что она достаточно взрослая для того, чтобы сказать ей, что она приемная. Что мама с папой очень хотели ребенка, что они услышали о приюте в Молдове.
Мы узнали про это место, район Иливини в восточной Молдове, которое на 60% состоит из трущоб. Мы рассказали ей о том, как мы приехали в этот бедный разрушенный район, нашли приют, работники которого, несмотря на все усилия, работали практически даром, а дети спали по три человека на кушетке, и им не хватало лекарств, а иногда даже и еды. как мы увидели и влюбились в нее, после чего решили взять ее к себе в относительно роскошный лондонский дом. Но зато теперь, как только она нашкодит, мы просто говорим ей: «Сделаешь так еще раз… трущобы». И она удивительно хорошо себя ведет.
Одна женщина из Австралии сказала мне: «Вот то, когда вы рассказывали, как пригрозили своей дочери отправить ее обратно в трущобы в случае плохого поведения — это же неправда, так?»
Я сказал: «Ну да, ребенку же нужны какие-то рамки…»
На что она сказала: «Ну тогда я вынуждена сказать, что я считаю это ужасным».
Я такой: «Считаешь это ужасным? Она вообще не приемная».“

„Жили два брата в отцовском доме. Старший заботился о младшем, младший уважал старшего. Они делили хлеб, радость и тишину. И даже молчали одинаково — как будто у них была одна душа на двоих.
Однажды к дому подошёл человек. Он сказал, что странствует, что мир жесток, и что ищет угол и тёплый ужин.
Старший брат был категорически против:
— В нашем доме нет места чужим. Мы должны сохранить то, что нам оставил отец.
Но младший, приютил путника у себя в комнате.
Гость был вежлив, но глаза его были как зеркало, в котором каждый видел только себя. Он говорил тихо, но после каждого его слова между братьями становилось чуть холоднее. Один стал считать другого упрямым и жестоким, другой — видеть в брате предателя.
Прошло немного времени, и они начали спорить. Потом — делить отцовский дом. Кому стены, кому виноградник, кому старый ключ от кладовки…
Но гость не успокаивался. Он не был другом ни одному из них. Он хотел, чтобы братья забыли, чей это дом.
Потому что его цель была проста: владеть домом, в котором больше не живёт любовь.
—————
Иногда зло приходит не как враг, а как советник. Оно не спешит разрушать — оно ждёт, пока разрушим мы.“

„Уже лето в силу вошло, На запад войско поплыло. Нах дойчлянд драпал «Вер» и «Махт»“

„Нельзя изменить то, что вас не устраивает и хоть как-то продвинуться туда, куда вы хотите, не приняв при этом правды о том, где вы сейчас находитесь.“

„Константин всегда сопереживал своим героям, радовался вместе с ними или вместе с ними грустил. Придумывая персонаж, наделяя его характером, внешностью, взглядом на жизнь, он прежде всего делился…Делился своим внутренним миром, возможно не круглым и вовсе не похожим на планету Земля, но огромным и таким же неповторимым, как она. Страница за страницей, весной, летом, осенью или зимой, он проживал вместе с героями каждый день, помогал исправлять ошибки, отправляться к подножию огромных гор, проступающих на горизонте зубчатой грядой, расчищать от снега тропинки и потом обязательно заваривать чай с душистым земляничным листом. Константин всегда был рядом, иначе бы ничего не получилось. Но он никогда не был одним из них. А сейчас…. После разговора с Бедокуром он почувствовал, что сам оказался в сказке, где существует добро, искренне полное любви. Но существует и зло, насквозь пропитанное мраком. И теперь, как обычно, расположившись на кухне напротив огромного тёмного окна, писатель обдумывал необыкновенный, настоящий сказочный сюжет, в котором он сам - Константин Пономарёв - оказался чуть ли не главным героем. Всему нашлось место в этой истории, всё выстроилось по законам жанра: и начало, повествующие о жизни писателя, и середина, неожиданно круто изменившая её,- и, получается, что теперь всё неумолимо движется к финалу.“

„У меня масса материала, иногда мне кажется, будто каждый забор, каждый маленький цветок говорит: «Взгляни на меня, и тебе откроется история всей моей жизни!»“

„Чтобы начать спасать мир, надо спасать одного человека за одним, спасать всех – это романтизм или политика.“

„Цену тамошней сыскной полиции мы знаем, но по-арабски она понимает и записывать умеет. Гораздо вероятней, что записала она его первое показание именно так, как он говорил: как рассказывал человек о событии, которое произошло 6 месяцев тому назад, а не так, как он повторяет вчера только заученный урок. Но теперь, когда за Абдул Меджида кто-то взялся за кулисами, кому неудобны именно эти ляпсусы, чересчур непохожие на «заученный урок»“

„Это было самое интересное для меня и в книге, и в сценарии – Джейк не из 60-х. Я снимался в исторических фильмах, и в подобных традиционных проектах ты, как актер, пытаешься играть персонажа, который принадлежит определенной эпохе.“

„Света о смерти Виктора Цоя: Во первых, не умер, а погиб, и между прочим, из за такой как ты: какая то дура выскочила на дорогу, её он спас, а сам разбился.“

„Шли мы, шли без конца, вдруг видим три озерца — два иссохших, в третьем ни капли воды. В том озерце, которое безводно, плавают себе свободно — смотри-ка! смотри!“

„Этот космический аппарат «Вояджер» был создан Соединёнными Штатами Америки. Мы сообщество 240 миллионов человек среди более чем 4 миллиардов, которые населяют планету Земля. Мы, люди, всё ещё разделены на национальные государства, но эти государства быстро становятся единой глобальной цивилизацией.
Мы направляем это послание в космос. Оно, вероятно, выживет в течение миллиарда лет нашего будущего, когда наша цивилизация изменится и значительно изменит лик Земли...
Если какая-либо цивилизация перехватит «Вояджер» и сможет понять смысл этой записи — вот наше послание:
Это — подарок от маленького далёкого мира: наши звуки, наша наука, наши изображения, наша музыка, наши мысли и чувства.
Мы пытаемся выжить в наше время, так что мы можем жить и в вашем. Мы надеемся, настанет день, когда будут решены проблемы, перед которыми мы стоим сегодня, и мы присоединимся к сообществу галактических цивилизаций. Эти записи представляют наши надежды, нашу решимость и нашу добрую волю в этой Вселенной, огромной и внушающей благоговение.“

„У меня от Думы три впечатления: комичное, возмутительное и отвратительное. Комичное в том понимании, какое оттенял Шопенгауэр, то есть противоположное естественному, нужному. Вот как если упал человек, когда он должен идти и не падать. Делается именно то, чего не нужно делать. Комичное, потому что мне все кажется, будто эти дети играют во взрослых. Ничего нового, оригинального и интересного нет в думских прениях. Все это слышано-переслышано. Никто не выдумал и не сказал ничего своего. У депутатов все перенято с европейского, и говорят они по-перенятому, вероятно, от радости, что у них есть «кулуары», «блоки» и прочее и что можно все это выговаривать. Наша Дума напоминает мне провинциальные моды. Платья и шляпки, которые перестали носить в столице, сбываются в провинцию, и там их носят, воображая, что это модно. Наша Дума — провинциальная шляпка. Возмутительным в ней кажется то, что, по справедливым словам Спенсера, особенно справедливо для России: все парламентские люди стоят ниже среднего уровня своего общества и вместе с тем берут на себя самоуверенную задачу разрешить судьбу стомиллионного народа. Наконец, Дума отвратительна — по грубости, неправдивости выставляемых мотивов, ужасающей самоуверенности, а главное, озлобленности. Такая Дума никому не нужна.“

„… уже прям совсем жить невозможно, ну грыземся, как кошка с собакой. Так мне Милка говорит: а ты сходи к батюшке. Я прихожу, говорю: «Батюшка, ну не могу, ужас, хоть выгоняй его. Он же мне муж всё-таки, а живём так, что детей стыдно!» А он меня сразу спрашивает: «У тебя в доме красный угол есть?» Так, — говорю, — нет же. «А как же ты,» — говорит, — «хочешь, чтобы в доме для мужа место было, если у тебя там для Бога места нет? Сейчас,» — говорит, — «Поедешь,» — ну, сказал, куда, и что купить: знаешь, под икону такую полочку, постелить еще чтобы, свечку, ещё воды святой. И всё сказал, как сделать, и помолиться, где повесить, и водой, ну, все сказал. Я поперлась после работы, еле ноги волоку, все это купила, пришла… Что тебе сказать, сама и повесила, и поставила все, и водой поэтосамое, покропила. И поклонялась, и все сказала, что у меня было на душе, — что он же мне муж, а я б его прям убила иногда, вот как увижу, так бы прямо и убила, и помоги, Господи, и все. И ты знаешь, так мне это… легче стало, и я уже думаю, — ну все, может, с Божьей помощью, и как люди заживем. Только повернулась — а он стоит. Я ему говорю: «Чего тебе надо?» А он смотрит так и говорит мне: «Зин… А Бога-то нет…»“

„Мы, люди белой расы, думаем, что знаем все. Например, мы думаем, что понимаем природу человека. Но в действительности мы понимаем ее лишь так, как она представляется нам: а именно со всеми прикрасами, неясно обрисовывающимися сквозь завесу наших условностей, и упускаем из вида те ее проявления, которые мы забыли или о которых мы находим неприятным вспоминать. Но я, Аллан Квотерман, размышляя об этих вещах как человек невежественный и необразованный, всегда находил, что никто в действительности не может понять человеческой природы, если он не изучил ее в грубых, некультурных формах. А с этими проявлениями ее я был отлично знаком.
Дело в том, что в жизни мне приходилось иметь дело преимущественно с сырым материалом, с девственной рудой, а не с отделанными и полированными предметами, выделываемыми из нее (если только можно считать их отделанными, в чем я сильно сомневаюсь). Я думаю, что придет время, когда более культурные поколения будут смотреть на нас как на грубые, полуразвитые существа, единственной заслугой которых было то, что мы передали потомству огонь жизни.
В жизни все относительно, и на одном конце лестницы стоит человек-обезьяна, а на другом — сверхчеловек, то есть то последнее явление человечества, которое я не хочу и не могу предугадывать.“

„Если природа создала нечто, чем ты не можешь обладать в большей степени, нежели другие, то это благодаря воздействию мыслительной силы, именуемой идеей, каковая принадлежит человеку лишь до тех пор, пока он хранит её при себе; но стоит только её огласить, как она становится всеобщим достоянием, и тот, кому она достанется, уже не может отделять себя от неё. Особенность её заключается также в том, что каждый обладает не какой-то её частью, но владеет ею целиком. И тот, кому досталась от меня моя идея, воспринимает её сам, не умаляя при этом меня; не тень, но отблеск света отбрасывает он на меня. Идеи должны беспрепятственно передаваться от одного к другому по всему земному шару для морального и взаимного наставления человека и улучшения его состояния, кажется, было нарочито благосклонно задумано природой, когда она сделала их распространяющимися, подобно огню, по всему пространству без уменьшения их плотности в любой точке, и подобно воздуху, в котором мы дышим, двигаемся и имеем своё физическое существование и который не может быть ограничен или составлять исключительную собственность. Таким образом, изобретения по самой своей природе не могут быть предметом собственности.“

„В какой-то момент перестаёшь искать ответы. Не потому что всё понял, а потому что понимаешь, искать некого. Мир не отвечает, он просто отражает тебя. Каждая попытка задать вопрос — это удар в стену, а эхо лишь возвращает твоё собственное дыхание. Люди говорят о свободе, но путают её с выбором. Настоящая свобода начинается там, где выбор теряет смысл. Когда всё становится равноценно — добро и зло, потеря и сохранение, жизнь и уход. Тогда исчезает страх, потому что нечего больше защищать. Большинство живёт ожиданием — любви, успеха, чуда, конца. Они называют это надеждой. Но надежда — это тонкая пелена между человеком и реальностью. Стоит её сорвать и мир становится не жестоким, а просто бесстрастным. Он ничего не должен, и это возможно, его единственная справедливость. Это не радость, и даже не боль, а нечто другое, похожее на согласие. Как будто всё что происходило, должно было случиться так и никак иначе. И в этой неизменности находится покой, который не зависит ни от веры, ни от смысла. Быть — значит смотреть. Остальное — выдумка уставшего ума.“

„Ефросиния Керсновская является тем человеком, с которого надо брать пример, хоть это и очень трудно — жить по тем принципам, по которым жила сама Ефросиния Антоновна.“