Поиск

„Огромным успехом был бы уже отказ от наших нескончаемых проектов реформ, от мысли, что мы непрестанно должны изменять наше государственное устройство, наши учреждения и наши законы. Прежде всего нам следовало бы постоянно ограничивать, а не расширять вмешательство государства так, чтобы принудить наших граждан приобрести хоть немного этой инициативы, этого навыка управляться самостоятельно, который они теряют вследствие требуемой ими постоянной опеки. Но, повторяю ещё раз, к чему высказывать такие пожелания? Надеяться на их исполнение не значит ли желать, чтобы мы могли изменить наш дух и отвратить течение судеб? Наиболее неотложно необходимой, и, может быть, единственной истинно полезной была бы реформа нашего воспитания. Но она также, к несчастью, труднее всего выполнима, осуществление её поистине могло бы привести к настоящему чуду — изменению нашего национального духа.“

„Леонид Парфёнов:' (прощание в выпуске от 9 февраля 2003 года) На прощание. Про перемены на НТВ говорилось много, в том числе, в «Намедни». Мы объясняли: это путь к разрушению компании, и приводили аргументы. Наконец, главный управленец главного акционера ответил: акционер имеет все права, в том числе право на ошибку, и своих решений менять не собирается. То есть, ради принципа готов действовать даже во вред себе. Сразу уйти невозможно, остались другие, но недоделанные проекты. Завтра в 22 часа стартует программа «Страна и мир», заканчивается работа над последними сериями цикла «Российская империя». В общем, мы отдаём долги родной компании и её акционерам. Но программа «Намедни» выходить не будет. Конечно, долг перед зрителями ещё важнее, но, пожалуйста, поймите и нас. Счастливо. (окончание)“

„Если три-четыре месяца я сижу в Москве, это для меня все равно, что сидеть в эмиграции. Какой тогда смысл жить здесь, когда гораздо комфортнее жить в Мюнхене и в Париже? Настоящая русская жизнь развивается именно там, следить за тем, какие процессы происходят сейчас в России, можно только держа руку на пульсе провинции. Я стараюсь всегда ездить не в купейных, а плацкартных вагонах, чтобы как можно с большим числом людей поговорить или хотя бы послушать, о чём они говорят. Потом, когда я возвращаюсь в Москву и беседую со своими московскими интеллигентными приятелями, они мне порой кажутся просто инопланетянами, настолько они не понимают, в какой стране живут. Они живут в Москве, в ближнем Подмосковье, три-четыре раза в год ездят в загранку на какой-нибудь симпозиум и — вместе с тем, пытаются решать судьбы России, моделировать её социальное устройство — такая ничем не подкреплённая и не оправданная самоуверенность.“

„Меня просто нет. Я не имею значения ни на каком уровне. Я — фальшивка, аберрация. Я — невозможный человек. Моя личность поверхностна и бесформенна, я глубоко и устойчиво бессердечен. Совесть, жалость, надежды исчезли давным-давно (вероятно, в Гарварде), если вообще когда-нибудь существовали. Границы переходить больше не надо. Я превзошел всё неконтролируемое и безумное, порочное и злое, все увечья, которые я нанес, и собственное полное безразличие. Хотя я по-прежнему придерживаюсь одной суровой истины: никто не спасётся, ничто не искупит. И всё же на мне нет вины. Каждая модель человеческого поведения предполагает какое-то обоснование. Разве зло — это мы? Или наши поступки? Я испытываю постоянную острую боль, и не надеюсь на лучший мир, ни для кого. На самом деле мне хочется передать мою боль другим. Я хочу, чтобы никто не избежал её.“

„Это был невесёлый, молчаливый ребёнок. Его всячески развлекали, задаривали игрушками, стараясь доставить ему удовольствие, но всё это нагоняло на него только ещё большую тоску. Наконец решили не препятствовать более его склонности к учению. И действительно, получив возможность удовлетворить свою страсть, он несколько оживился. Но его тихая, вялая меланхолия сменилась каким-то странным возбуждением, перемежавшимся припадками тоски. Догадаться о причинах этой тоски и предотвратить её было немыслимо. Так, например, при виде нищих он заливался слезами, отдавал им все свои детские сбережения, упрекая себя и огорчаясь, что не может дать больше. Если на его глазах били ребёнка или грубо обращались с крестьянином, он приходил в такое негодование, что это кончалось или обмороком, или конвульсиями, длившимися несколько часов. Всё это говорило о его добром сердце и высоких душевных качествах.“

„Если мы будем избирательно направлять свое внимание в сторону поиска чего-то хорошего, то со временем, произойдет «вытеснение» (замена) негативных событий, в пользу поиска позитивных.“

„Съедает изнутри, съедает все то, что осталось
В тебе человеческое, пусть ту самую малость“

„Мужчины действуют, а женщины выглядят. Мужчины смотрят на женщин. Женщины смотрят на то, как на них смотрят. … Наблюдатель внутри женщины - мужчина, а наблюдаемый - женщина.
Таким образом, она превращает себя в объект, а объект видения - в зрелище.“

„Что сделали современные средства воспроизводства изображений, так это разрушили власть искусства и изъяли его (или, вернее, изъяли образы, которые теперь воспроизводятся) из рамок всякой заповедности. Впервые за все времена образы искусства стали мимолетными, вездесущими, нематериальными, доступными, ничего не стоящими, свободными. Они окружают нас так же, как окружает язык.“

„…Все мои чувства резко обострились, ощущение, будто бы из меня вытягивают паутину, усилилось, и странное чувство пустоты, уже мной ощущавшееся, сделалось столь явным, что сердце словно зависло, раскачиваясь в пустом пространстве… Воздух наполнился поющими, жужжащими звуками… но они не мешали мне слышать дыхание сидевших за занавесом. Я почувствовала себя такой слабой, что решила, что умираю. Муха, опустившаяся на руку, вызвала боль, подобную зубной, устремившуюся вверх по руке. Наконец условный сигнал был подан, шторы распахнулись. Предо мной предстала материализованная фигура… <После того, как снимок был сделан> я ощутила глубокое облегчение и подумала: теперь можно расслабиться. Возможно, я некоторое время была без сознания, не знаю. Но меня привел в чувство голос у самого уха, произнесший: «Её нет, она исчезла»… Я попросила воды, но тут же подумала — чей же это голос просит воды? Он был вроде бы моим, но исходил то ли из пустоты, то ли от кого-то другого. Воду принесли, она была выпита и освежила меня, но этот акт словно бы проделал за меня другой человек, женщина, говорившая за меня… И тут я подхожу к самой странной части этого удивительного эксперимента. Когда фотографическая пластина была проявлена, на снимке выявилось нечто поразительное. Материализованная фигура, попавшая в объектив, была одета в белые, ниспадающие одежды. Волосы опускались на плечи — непокрытые, как и руки. Фигура, скорее всего, принадлежала другой женщине, но лицо было несомненно моим… А на стуле чуть сзади располагалась фигура в моей одежде, с неповрежденными черными повязками на запястьях и лентой на талии, но лицо её было мне незнакомо, и эта незнакомка взирала на происходящее с огромным удовлетворением и самодовольством… Мы не смогли понять смысла происшедшего, и объяснения не последовало, если не считать комментария «Уолтера», который, когда его спросили об этом, сказал лишь: «Да, многое тут перемешалось»“

„Города, как и люди, бывают сексуальные и фригидные. Можно всю жизнь прожить с человеком, так и не познав его эрос, не почувствовав. Так и любой город способен заставить вас вдруг затрепетать от оргазма или наоборот обречь на десятилетия тоскливого совместного существования.
Я прожил полтора года в Токио, но до сих пор не открыл для себя эроса этого удивительного города. Берлин отдался мне через полгода. Санкт-Петербург — через неделю. Париж — через двенадцать часов.
В каждом городе есть свой эрос.
Москва для меня — не город. И не страна. И даже не Внутренняя Россия.
Москва — спящая великанша. Она лежит навзничь посреди России. И спит тяжёлым русским сном.
Чтобы войти в неё, надо знать её эрогенные зоны. Иначе она грубо оттолкнёт вас и навсегда закроется.
Для каждого москвича есть свои нежные места на теле столицы. Но надо очень хотеть найти их. <…>
Почти двенадцать лет потребовалось, чтобы найти и прикоснуться к тайным и нежным местам Москвы. <…>
Эрогенных зон на теле Москвы всего семь. Касаться их лучше летом. Итак:
1. МГУ и смотровая площадка на Воробьёвых горах
<…> Там облокотитесь на полированный гранит парапета и всмотритесь в раскинувшуюся перед вами панораму города до слёз в глазах. Как только они выступят и панорама сольется в мерцающий калейдоскоп, постарайтесь почувствовать Москву в виде цветного шара, парящего в воздухе. Почувствовав, вытрите слёзы и отправляйтесь дальше. <…>
Эротику Москвы объяснить не просто трудно, а невозможно. Её надо почувствовать. <…>
5. Станция метро «Красные ворота»
Московское метро на первый взгляд кажется одной огромной эрогенной зоной, перистальтом, каждый изгиб которого мраморно требует нежных прикосновений. Но это лишь поверхностное впечатление. За сорок пять лет путешествий по этому лабиринту я обнаружил только одну станцию с эротическими вибрациями: «Красные ворота.»“

„Выбираешь любовь.
Даже не думая о любви. И не о ком думать. И даже не хочется думать о ком-то — лучше о чём-то. О факте любви.
Просто выбираешь любовь.
И не можешь при вопросе объяснить — что это значит.
Да и не надо объяснять. Грустно? Нет.
Наоборот, в этом величайшая ирония, доступная узкому кругу людей. Можно сколько угодно спорить и не верить — но это тем не менее правда.
И вдруг начинаешь понимать Бродского.
Нет, понимать — плохое слово… Жить! Начинаешь жить. Живёшь. Видишь. Чувствуешь. Подсмеиваешься. Живёшь. Слышишь. Говоришь. Живёшь. Куришь. Кофе. Кофе. Лестница на втором этаже института. Три человека, которые живут с тобой одним и тем же. Которые понимают каждый взлёт твоей брови. Которые тоже живут. И тоже подсмеиваются. Куришь. И кофе. И бессознательное изучение асфальта. Здесь и сейчас.“

„Когда тебе на черное говорят белое в категоричной форме, естественно, ты не очень с этим согласен и говоришь какие-то достаточно резкие слова. Я признаю, что их произнес, потому что из тебя начинают делать идиота и оправдываться.

Я сейчас здесь пристрелю пять человек и начну оправдываться, говорить: ребят, да это вообще не я, это они в меня стреляли, а я хотел увернуться и так далее. Наверно эти люди скажут: ты вообще нормальный? Примерно так же сказал и я.

Я был готов к тому, что если он [судья Сергей Иванов] признает ошибку, то никаких вопросов нет. Но когда он стал говорить, что не было пенальти… Ты и так убил команду, ты лишил нас в первой игре возможных очков, всего остального. А зачем дальше делать из нас идиотов, говорить, что не было пенальти, я все посмотрел.

Конечно, если ты видишь белую табличку, а он говорит [что она] черная, то нужно прийти к какому-то консенсусу. Что еще говорить?“

„Безусловно, настоящее наслаждение знать, как и какими процессами эта земля покрывается зеленью и жизнью, как образуются облака, туман и дождь, что вызывает все изменения этой земной системы вещей и по каким божественным законам порядок сохраняется среди всеобщей неразберихи. Это возвышенное занятие — исследовать причину бурь и вулканов и указывать на возможности их использование в хозяственной деятельности, — извлекать молнии из облаков и подчинять их целям наших экспериментов, — словно бы воспроизводить микрокосмос в научной лаборатории, и для измерения и взвешивания тех невидимых атомов, которые своим движением и изменениями в соответствии с законами, наложенными на них Божественным Разумом, составляют вселенную вещей. Истинный химик-философ способен видеть пользу во всех разнообразных формах внешнего мира.“

„Девушка смотрела в тебя, травянистыми глазами крича, что ужас – это не призраки из прошлого, но мертвые, которых тебе так нужно видеть в завтра.

Девушка кричала, что настоящий кошмар – это вот так годами, как все двуногие, отпихивать от себя жизнь, чтоб потом остаться двухмерным наброском на осыпающейся стене и молить тысячи лет создателя о воскрешении, надеясь, что в этот раз всё получится лучше и ты не останешься дурой, упорно старающейся не решать, не думать, не проживать.

Девушка кричала, что настоящий ад – это остаться немым, слепым, глухим в холодной пустоте непроисшествия.

Ад – это остаться только с собой на тысячи лет – снова и снова пересматривая всё, что ты от себя в трусости отпихнул.

Ад для людей – это остаться с собой без малейшей возможности врать.“

„Я поехал в Америку, надеясь принять участие в войне, но когда я изучил вопрос о положении Америки с военной точки зрения, то я пришел к убеждению, что Америка ведет войну только с чисто своей национальной психологической точки зрения — рекламы, advertising… Американская war for democracy (Война за демократию). Вы не можете представить себе, что за абсурд и глупость лежит в этом определении цели и смысла войны. Война и демократия — мы видим, что это за комбинация, на своей родине, на самих себе. Государственные люди Америки понимают это, но они не могут иначе действовать, и потому до сих пор американцы не участвовали ещё ни в одном сражении и потеряли 3 убитых, 4 раненых и 12 пленных, о чем в Америке писали больше, чем o Марнском сражении.“

„Если спро́сите меня про Америку, ответ будет разным — в зависимости от того, какой подразумевается город. По правде говоря, сейчас, чтобы туда отправить, меня силком нужно тянуть к аэропорту… И не то, чтобы нам не оказывали там должного приема, — просто нам теперь не нужны деньги. Мы неплохо живём на британские и германские гонорары. Единственная причина, почему мы снова здесь — это упёртые фанаты, сохраняющие нам верность с 1981 года. Rolling Stone о нас не писал: даже не упоминал ни разу. И при этом — разливается по древу об американских и английских группах, которые рабски The Fall имитируют, а идеи просто-таки вытаскивают из моих интервью. И потом, встречаясь с некоторыми американскими журналистами, я вижу, им лет эдак по 45. И не то, чтобы возраст так уж для меня значил… но они всё больше толкуют о Ленноне. Для меня же Леннон утратил значимость, ещё когда мне было 19.“

„Когда я пишу эти строки, по моему столу ползёт мокрица.Если ее перевернуть на спину, можно видеть, какие огромные усилия она прилагает, чтобы снова встать на ноги. В этот промежуток времени у неё есть «цель жизни». И когда мокрица переворачиваешься, кажется, можно почти увидеть выражение торжества у неё на «лице». Мокрица уползает, и можно представить себе ю, как она рассказывает свою историю на следующей встрече мокриц и смотрит на молодых ракообразных свысока,как добившаяся своей цели. Но к ее самодовольству примешивается оттенок разочарования. Теперь, когда она достигла вершины, жизнь кажется лишенной цели.
Может быть, мокрица вернётся, надеюсь повторить свой триумф; стоит пометить ее спинку чернилами, чтобы узнать, когда она решится рискнуть. Смелое ракообразное эта мокрица. Неудивительно, что живет многие миллионы лет.“

„По окончании конгресса я предполагал остаться в Бразилии дней на десять и либо снять дешёвый номер где-нибудь в районе Копакабаны, ходить на пляж, купаться и загорать, либо отправиться в Бахию и попытаться подняться вверх по Амазонке и оттуда в Куско, из Куско ― в Лиму и назад, в Нью-Йорк. Но деньги были украдены, и, хотя я мог взять 500 дубов в «Америкен экспресс», делать этого не стал. Мне интересен этот континент и эта страна в частности; но боюсь, что я видел уже на этом свете больше, чем осознал. Дело даже не в состоянии здоровья. В конце концов, это было бы даже занятно для русского автора ― дать дуба в джунглях. Но невежество мое относительно южной тематики столь глубоко, что даже самый трагический опыт вряд ли просветил бы меня хоть на йоту.“