Франц Вертфоллен: Актуальные цитаты (страница 50)

„Какой самый высокодоходный ресурс?

Знание.

Умения.

И особенно - интеллект. Его производство не стоит вам и цента - он либо есть, либо нет. А вот продавать его можно за миллионы.“

„Крепостное право появилось не потому что были злые-злые барыни,
истязающие красавиц мухами и навозом, а потому, что люди НЕ ХОТЯТ сами за себя
отвечать. ОНИ НЕ СПОСОБНЫ. Для этого требуется куда больше внутренних ресурсов, чем
у них есть.“

„Читать, господа — не глазами по строчкам, и не "на вкус и на цвет", "каждый видит свое"… читать — это себя структурировать, каждая книга стоящая — это операция хирургическая над собой.“

„Ты перестаёшь чувствовать себя маленьким ничтожеством, когда ни один человек не может тебе сказать что-либо, что ты бы от себя прятал.

С этого момента ты становишься очень уверенным и свободным человеком, вот это самая основа уверенности в себе.

Не всякие "мастер-классики", когда вы там ходите и долбитесь, как дятел, об утверждения: "Я хорош, я люблю себя". Уверенность в себе начинается там, где вы принимаете: "Хей! Вот мой пункт А". Когда вы честны с собой, и кто бы в вас не заглянул, он бы не смог сказать вам ничего, что бы вас потрясло, потому что вы в принципе слышите правду и готовы работать с ней.“

„В отношениях будут случаться моменты, когда другой человек фейлит или когда фейлишь ты. И оба случая одинаково болезненны, потому что, когда тебе действительно важен человек, тебе больно, что ты фейлишь.
Нужно всё это признать и с этим работать. Менять другого человека и меняться самому. Это единственное, что здесь работает.

Но вы не хотите этого делать, потому что вы претенциозные пни, которые хотят, чтобы всё в вашей жизни сразу было идеально. А если все в жизни будет идеально, зачем вам жить?
Что это за жизнь такая? Ты тогда кто? Просто аскарида в монокле, которой ничего больше делать не надо.“

„Да не бывает никаких контрактов, кроме контракта сердца.“

„Глаз, как, впрочем, у всех и всегда, здесь не было почти ни у кого.
Люди прячут свои глаза в анусе из ужаса, во-первых, увидеть себя – со всеми своими убожествами, во-вторых, людей – со всеми их убожествами. А запрятав глаза за сфинктер, эти двуногие лишаются последней возможности отличить уродство от красоты, зато мир их становится куда более «безопасен» и расплывчат, в таком мире они способны лишь смутно ощущать «флюиды», верить гороскопам и вести себя как последние дворняги: о! мне улыбнулись, а! кажется я ему/ей нравлюсь! Ой! тогда оно точно нравится мне, раз я нравлюсь ему!
И ведь если указать этой нездорово повернутой массе – эй! ты ведешь себя, как дворняжка, ты идешь не за тем, что красиво, и сильно, и чисто, ты скачешь хромоногой помойной псиной за первым, кто поманит тебя колбасой. Если сказать им, что они решают? Я отрою глаза, вытяну их из прямой кишки и буду смотреть в себя и в людей? Нет. Они пугаются и пищат – аааа, тогда я вообще ни за кем, ни к кому, тогда я буду один/одна – заявляют они с драматическим разворотом головы и надеждой, что найдется принц/принцесса на белом коне, которые их «спасут» из башни их гордыни и глупости. Принц/принцесса, что будут пробиваться вот к этой тле через все её зажатости, проблемности, уебищности, терпеть все истерики этой тли, чтоб однажды вот эта тля смогла сказать – ой, ты меня так любишь, ты любишь меня любой/любым, оооо, а я тоже, наверное, тебя люблю, раз уж ты единственный, кто так трахается со мной, конечно, невыносимым/невыносимой, но хорошим/хорошей внутри – где-то далеко-далеко внутри под всем моим нескончаемым дерьмищем, гордыней и тупостью.“

„Джанни фантастически быстро лепил. Все, что стояло у него во дворе – баловство. У него всегда было с десяток заказов плюс всё, что он лепил для себя. Экстаз святой Катерины, к примеру. Он играл с материалами – дерево, бронза, мрамор, гранит. Он заставлял металл выглядеть как камень, камень, как дерево, дерево превращал в бронзу, но так тоже – баловался. Он всегда лепил в полный рост.

Святая Катерина у него кружилась. Церковь всегда ставит своих святых статично, а у него мрамор её робы расплескивался, разлетался вечерним платьем – роскошью тканей. Из-под убора у святой Катерины выбивались кудри и вились по щекам, по губам приоткрытым, идеальной формы губам, обвивали слезы – мраморные, но столь настоящие, что ты верил – они прозрачны, солены и горячи. Слезы мокрили ей губы, глаза были закрыты, веки легки – как крылья летучей мыши. Как крылья летучей мышки – трепетны, ты верил – вздрагивают веки у святой Катерины в экстазе. И вся фигура из тяжелого мрамора была невесома – вот-вот взлетит. Затанцует по воздуху.

Джанни лепил Катерину со Штази. Но столь великолепной я видел Штази лишь раз – в Италии на скале. Штази в тяжелом халате после вечернего заплыва с полотенцем на волосах, Штази шампанское ударило в сердце, нам по шестнадцать, сумерки липли к нам фиолетовой сахарной ватой. Штази, зацелованная, летняя, кружилась под песни Герберта – в боли, ярости, счастье. В боли от ужаса осознания, что, возможно, она никогда не потянет больше такую открытость, ей никогда не будет так хорошо. В ярости, что детство уходит, что мы с Гербертом соревновались за прозрачную девочку, но теперь она не поспевает за нами. И ей уже никогда не поспеть. В ярости, боли, что это последние лучи солнца, когда она для нас – центр. В счастье – а как без счастья на скалах Италии, когда ты вызываешь легкое опьянение у господа и наисветлейшего из воинов его? Как без счастья?“

„Я историю расскажу. Притчу. О Ханселе. Вот Хансель, вот тринадцатый век, когда прусов орден крестил. Хансель очень любит орден, очень любит Христа, меня – ландмайстера своего очень любит. Я даю ему людей и отправляю отстроить мне на соединении двух рек крепость. Это очень важное место, прибыльное, можно хорошее богатство поднять на одной переправе только. Проходит время. Я не могу каждый день с Ханселем созваниваться. Допустим переправа эта очень далеко в языческих землях. Там не только крепость отстроить нужно, там всю инфраструктуру продумать надо, налогообложение, пошлины – вот это всё. Еще и прусы дикие нападают, их тоже надо усмирять. И ничего тут во времени не отодвинешь, ты не скажешь диким прусам, что прут резать тебя – подождите, я тут сейчас с пошлинами разберусь, потом повоюем. Торговцам ты тоже не скажешь – эй, вы тут пока заморозьтесь, я с прусами разберусь, и до вас руки дойдут. Проходит пять лет, я, наконец, добираюсь до Ханселя. Что я вижу? Четыре дохлые свиньи, сопливых теток и чахлый частокольчик. Почему? А потому что у Ханселя всё – фюрер, всё – мы. Мы – орден, мы – фюрер, но не я, Хансель, сделаю. Потому что он научиться хотел. А его что-то и не научили – как это крепости строить, налоги организовывать, людей собирать, он же в орден учиться пришел, а его не научили. Предложений от меня товарищи ждут? Вы когда об организации шестидесяти миллионов говорите, не о фюрере думать надо и не о партии, и не о том, что вас когда-нибудь фея крестная научит. Своей башкой думать надо. И если мне кто из вас говорить будет: нам с тобой, Франц, так там планы должны быть или хотя бы зачатки планов, а не энтузиазм пусть твердый, но голый. Не «мы с тобой, а теперь ну-ка давай, я жду от тебя предложений». Вот такое у меня предложение – это первый шаг. Потому что если я буду что-то строить, то не таких людях, не на Ханселях. Ясно?“

„Но все люди не до конца понимают, что выбирают.

Еще точнее – никто никогда не понимает до конца, что выбирает.

Все просто делают выбор – ежесекундно. И ежесекундно нужно выбирать правильно.

И ты либо встаешь за свой выбор, либо отсасываешь.“

„Но они же пугаются! Они – люди – даже когда ты им четко готов задать алгоритм, тебе им еще надо сопельки вытереть – у тебя получится, ты сможешь, давай! А то они валятся на спину трупами сусликов – «ыыы, я не могу, жена, дети, призрак еврейской прабабушки. Вдруг я облажаюсь, и все скажут, что я дебил, нет я не смогу никогда». И не могут! Потому что ленятся, суки, усилие над собой сделать и смочь.“

„Но они же пугаются! Они – люди – даже когда ты им четко готов задать алгоритм, тебе им еще надо сопельки вытереть – у тебя получится, ты сможешь, давай! А то они валятся на спину трупами сусликов – «ыыы, я не могу, жена, дети, призрак еврейской прабабушки. Вдруг я облажаюсь, и все скажут, что я дебил, нет я не смогу никогда». И не могут! Потому что ленятся, суки, усилие над собой сделать и смочь.“

„И здесь не в словах, Кэтти, дело, но в ощущении, видении том внутреннем, когда всякая неуравновешенность, грусть, тоска, злость, зависть – выбор. И выбор уродливый, потому что неосознаваемый и неосознанный, выбор
из слабости, неспособности внутренней на счастье“

„Ребенком еще доставал нянек – как, как можно горгон, хульдр, лис, ундин бояться, что за кастраты вообще Землю одни населяют?! Когда надо так, безумнейше надо, наоборот, на колени упасть – жри мое сердце, великолепное существо! Пусть, пусть будет мне больно, как сладко. Не дрогну. Никогда, демоненок, никогда не жалел я жалкой бордовой тряпки, что вы называете сердцем“

„Ты никогда не эволюционируешь в стороне от жизни, это никогда не «ты себя в сторонке вырастил, стал таким идеальным».

Фак, вы растёте, когда вы вовлекаетесь в жизнь, взаимодействуете с жизнью, принимаете решения. Это куча маленьких решений каждый день, куча моментов, где вы не позволяете себе «ступор мозговины», и когда вы отвечаете себе на вопросы. Вот так ты и растёшь.

Никто не идеальный. Но кто-то растёт, а кто-то сидит на попе и ждёт, когда это с ним случится.“

„Что означает фраза: «В одну реку не войдёшь дважды?» Жизнь меняется. Все твои достижения, которые случились с тобой вчера, какими огромными они ни были – это всё мусор сегодня.
И это единственное, на самом деле, как можно жить.

Каждый день надо жить с нуля. Единственное, что тебе важно – это то, чему ты научился, добиваясь вещей. Это кем ты стал. Это удовольствие, которое ты мог получать в процессе.“

„Результаты в вашей жизни зависят от вашей рутины. На что вы способны в вашей рутине. Что вы делаете с каждым вашим днём. Ваши маленькие выборы.“

„Ни у кого и никогда не было идеальной семьи. Ни у кого и никогда нет идеального прошлого без травм.“

„Нехер реальность отрицать — работай, меняй её, а не бегай от неё. Всё. Чем больше вы сопротивляетесь реальности, чем больше вы сопротивляетесь просто необходимости брать и менять себя, брать и менять свою жизнь, тем больше вы будете страдать.“