Поиск

„Просто опубликовать программу на сайте, а я вас уверяю, что эти программы, вот она есть у Зюганова, у каких-то еще кандидатов. Их не читает ровно, их прочитало пять человек и уверена, что вы тоже сейчас не назовете ничего из этих программ. Поверьте, опубликовать программу на сайте стоит примерно заказать программу, секундочку, 150 тысяч рублей. Условно. И ты опубликуешь программу, выучишь пять каких-то лозунгов. Скажешь, вот моя программа экономическая на сайте. Я против лицемерия. Я против лицемерия и в этом тоже. Понимаете, именно поэтому такого простого действия здесь нет. Потому что моя задача в другом. Не опубликовать вам какую-то бумажку и выучить шесть умных слов, а создать эту программу вместе с моими избирателями.“

„Не станем даже упоминать так называемые социальные достижения Советской власти, которые по сравнению с нашими могут вызвать только смех или шок. Это едва ли дело вкуса, однако можно удивиться тем фактом, что большевистская пропаганда значительно преуспела в изолировании большинства русских рабочих и крестьян от внешнего мира, глупо и методично убеждая их, что они живут в раю земном. Независимое суждение требует возможности сравнения. Для них это было исключено. Рабочие и крестьяне Советского Союза подобны человеку, заточённому на четверть века в тёмное подземелье, которого не стоит труда убедить, что керосиновая лампа на самом деле является Солнцем.“

„Тупице подносить стихов святое зелье —
Что наряжать осла в шелка и ожерелье.
Стоишь и за стихом читаешь пышный стих,
А честь твоя меж тем стекает на пол с них…
Не стыдно ли тебе великое слагать
И славословье лить и в каждом слове лгать?
И вот надменный шах до облака раздут, —
А ты награды ждешь за этот рабский труд?
Не открывай же уст для пошлой суеты,
Не оскорбляй того, кто ищет красоты.
Ведь в шуме слов твоих стиха такого нет,
Чтоб заключались в нем раздумье и совет.
Они ведь рождены во имя серебра!
Так и не жди от них пи света, ни добра.
Ни трепета любви, ни скорби, ни веселья
Не сыщешь ничего в ослином ожерелье.“

„А между тем, по общему единогласному свидетельству иностранцев, русский простой народ умнее и даровитее простого народа всех стран Европы; русский мужик стоит по своему природному уму несравненно выше французского, немецкого, итальянского мужика. Никто за эти слова не вправе упрекнуть нас в пристрастии; повторяем, этот отзыв о русском народе принадлежит не нам, а самим иностранцам. Да, наша природная умственная почва несравненно здоровее, доброкачественнее и восприимчивее природной же почвы других образованных европейских народов; умственный и душевный кругозор нашего народа при известной степени его развития шире кругозора других народов при той же степени развития.“

„На большом пустынном четырёхугольнике кое-где растут старые берёзы и сосны, по канавам топорщится лохматый кустарник — бузина, волчьи ягоды и лоза, оставшееся воспоминание былых топких болот, на которых построен наш странный маленький городок. Глубокие канавы прорезали пустырь, осушая болота, канавы осыпались, заросли травой, и почти всё лето стоит в них зелёная и затхлая вода. По весне пустырь оглашают нестройные, противные хоры лягушек, когда они спариваются и как-то особенно ухают и плещутся в тёмной воде…
Рыжаковский пустырь… Проклятое, легендарное место, обвеянное призраками смерти…“

„Я есть. Я думаю. Я хочу. Мои руки. Моя душа. Моё небо. Мой лес. Это моя земля. Разве можно сказать больше? Это самые важные слова. Это ответ. Я стою здесь, на вершине горы. Я поднимаю руки, развожу их в стороны. Это моё тело и моя душа. Наконец я понял. Мы хотели осмыслить всё это. Я и есть этот смысл. Мы хотели найти оправдание своему существованию. Но оправдание - я сам. Мне не нужно ни оправдания, ни одобрения. Мои глаза видят, и они дарят миру красоту. Мои уши слышат, и в них звучит песня, Мой мозг думает, и только он будет тем лучом, который осветит правду. Моя воля выбирает, и её выбор мне указ, единственное, что я уважаю.“

„Однажды путник заблудился в пустыне. Он долго шёл под палящим солнцем, пока не увидел вдалеке высокую башню. Над входом было написано: «Путь к Богу».
У входа стоял старец. Он молча указал на лестницу внутри.
— Сколько ступеней? — спросил путник.
— Всего три, но не каждый поднимается до конца.
Путник ступил на первую. Лестница была крутая, и каждый шаг давался с трудом. Ступень скрипела под ним, как будто спрашивала: «А если Бог не услышит? А если ты не достоин?»
— Это ступень страха, — сказал старец. — Здесь стоят те, кто боится наказания, ада, одиночества. Они приходят к Богу не из любви, а из ужаса перед жизнью.
Путник вздрогнул, но поднялся выше. Вторая ступень была крепче, обитая мягкой тканью, и на ней уже стояли люди — они молились, но каждое слово их молитвы начиналось с «дай».
— Это ступень взаимности, — произнёс старец. — Здесь верят в Бога, но как в торговца: «Я дам Тебе — дай и Ты мне». Это лучше, чем страх, но всё ещё — не любовь.
Путник задумался, посмотрел вверх и шагнул на последнюю ступень.
Она была из простого камня, без украшений. Здесь не было просьб, только тишина. Люди стояли молча, с закрытыми глазами и лёгкой улыбкой.
— А это? — прошептал путник.
— Это ступень любви, — ответил старец. — Здесь не просят, не торгуются, не боятся. Здесь — отдают. Кто стоит здесь, тот не ищет Бога — он уже живёт Им. Они — Его дети.
Путник посмотрел вниз, но не увидел прежнего пути. Всё исчезло — остался только свет.“

„Любовь, то есть невинность, способность поддаваться иллюзии, готовность сосредоточить стремление к особям противоположного пола на одном, любимом, человеке, редко сохраняется в душе после года сексуальной распущенности, а после двух — никогда. Когда в юном возрасте сексуальные связи сменяют одна другую, человеку становятся недоступны сентиментальные, романтические отношения, и очень скоро он изнашивается, как старая тряпка, напрочь теряя способность любить. А дальше живёт, как и положено старой тряпке: время идёт, красота блекнет, в душе накапливается горечь. Начинаешь завидовать молодым, красивым, ненавидеть их. Эта ненависть, в которой никто не отваживается признаться, становится всё лютее, а потом слабеет и гаснет, как гаснет всё. И остаются только горечь и отвращение, болезнь и ожидание смерти.“

„Чем дерьмо отличается от искусства?
В любом искусстве — письменном, визуальном, музыкальном — не важно. В любом искусстве есть выражение эмоций.
Но выражение эмоций — это их осознание.

Любое настоящее искусство — это осознание того, что происходит у тебя внутри. Даже если вы дико примитивны, у вас одновременно бьются много уровней эмоций внутри.

Так вот осознание, обработка и выражение этого всего и есть искусство.
Потому что когда вы сначала их регистрируете, потом осознаёте, обрабатываете — это обязательно приводит вас к каким-то выводам, создаёт у вас в голове определённую картину мира, атмосферу. И выражая эмоции вы несёте вашу картину в мир.

Дерьмо от искусства отличается как раз недоразвитостью — недопрожитостью, недодуманностью — в нём всегда всё схематично, поверхностно.
Там где даже в одноклеточном существе целая какофония эмоций, в дерьме будет одна недо-эмоция.

Франц Вертфоллен, «Шот Жизни»“

„Ужасно было зрелище по тесноте, в которой жался этот народ, и по смешению женщин с мужчинами. Женщины, не мертвецки пьяные, спали с мужчинами. Многие женщины с детьми на узких койках спали с чужими мужчинами. Ужасно было зрелище по нищете, грязи, оборванности и испуганности этого народа. И, главное, ужасно по тому огромному количеству людей, которое было в этом положении. Одна квартира, и потом другая такая же, и третья, и десятая, и двадцатая, и нет им конца. И везде тот же смрад, та же духота, теснота, то же смешение полов, те же пьяные до одурения мужчины и женщины и тот же испуг, покорность и виновность на всех лицах; и мне стало опять совестно и больно, как в Ляпинском доме, и я понял, что то, что я затевал, было гадко, глупо и потому невозможно. И я уже никого не записывал и не спрашивал, зная, что из этого ничего не выйдет.“

„Я с самого детства хотела быть певицей и с самого детства над этим работала. Со стороны всегда кажется, что всё так быстро, просто, ярко, красиво, но на пути к успеху я проделала колоссальную работу и пролила немало слёз. Хорошо помню один из своих первых концертов три года назад в городе Королёв. На танцполе было ровно три человека, двое пьяных мужчин и одна девушка, которые пришли не на мой концерт, а просто в клуб. Тогда я поняла, что сделаю всё возможное, чтобы стать популярным артистом. Сегодня на моих концертах собирается по несколько тысяч человек и все они знают наизусть мои песни — это настолько вдохновляет, что теперь цель моего творчества не привлечь как можно больше человек на мои концерты, дать слушателям нечто большее.“

„Требование на ум! А где его взять? Занять?.. Но мы и без того уже постоянно жили чужим умом, и лёгкость, с которою производился этот заём, — одна из причин нашего собственного скудоумия. Мы долго жили чужим умом и платили за это дорогими процентами нашею честью, нашею духовною независимостью, нашею нравственною самостоятельностью, но наконец убедились, что чужой ум всё-таки не может заменить нам свой и что события призывают теперь к действию и к ответу пред судом истории именно наш ум, а не заёмный; что самый заём стал нам обходиться слишком дорого, что проценты, требуемые заимодателями, возросли до чудовищного размера. Конечно, Россия не без умных людей, но количество их ничтожно в сравнении с потребностью в умных людях, предъявляемой всеми отраслями управления.“

„Виктора-Эммануила тотчас же уведомили, что получение им Пиаченцы будет поставлено в зависимость от его хорошего поведения и что степень влияния итальянских государей в предполагаемой конфедерации всё ещё является предметом обсуждения. Окончательный удар был ему нанесён обсуждением вопроса о национальной принадлежности жителей Савойи; при этом дано было попять, что если Бонапарт помог Виктору-Эммануилу освободить Италию от ига Австрии, то последний едва ли сможет отказаться освободить Савойю от ига Сардинии. Эти угрозы скоро приняли осязаемую форму в виде волнения, начавшегося вдруг по сигналу из Парижа в феодальных и католических кругах Савойи.
«Савойяры, — восклицала одна парижская газета, — устали тратить свои деньги и проливать кровь своих сынов за дело Италии.»“

„Любовь, то есть невинность, способность поддаваться иллюзии, готовность сосредоточить стремление к особям противоположного пола на одном, любимом, человеке, редко сохраняется в душе после года сексуальной распущенности, а после двух — никогда. Когда в юном возрасте сексуальные связи сменяют одна другую, человеку становятся недоступны сентиментальные, романтические отношения, и очень скоро он изнашивается, как старая тряпка, напрочь теряя способность любить. А дальше живёт, как и положено старой тряпке: время идёт, красота блекнет, в душе накапливается горечь. Начинаешь завидовать молодым, красивым, ненавидеть их. Эта ненависть, в которой никто не отваживается признаться, становится всё лютее, а потом слабеет и гаснет, как гаснет всё. И остаются только горечь и отвращение, болезнь и ожидание смерти.“

„Школа мотивирует ученика лишь к попытке уйти от урока, то есть от опыта. Учителя, вы хотите дисциплинировать ученика, угрожая оценкой, вместо того, чтобы развивать мМышление у ребенка. Школа - это часть детства, а детство предполагает не диктат по отношению к ребенку, а умение договариваться с ребенком, а это предполагает свободу ребенка - свободу совершать ошибки.
Выполненный для галочки урок - это потеря времени и задания, которые чужды ребенку за партой или у доски. Дети должны играть, а правила изучать. А игра - предполагает ситуации проигрывания неудач. Когда вы оцениваете неудачу, вы создаете раба оценки.
Поощрением для ученика должно быть появление у него желания мыслить и докапываться до нового, нового для ребенка.
Учить нелюбимому школьному предмету - значить учить чужому знанию.“

„Леонид Парфёнов:' (прощание в выпуске от 9 февраля 2003 года) На прощание. Про перемены на НТВ говорилось много, в том числе, в «Намедни». Мы объясняли: это путь к разрушению компании, и приводили аргументы. Наконец, главный управленец главного акционера ответил: акционер имеет все права, в том числе право на ошибку, и своих решений менять не собирается. То есть, ради принципа готов действовать даже во вред себе. Сразу уйти невозможно, остались другие, но недоделанные проекты. Завтра в 22 часа стартует программа «Страна и мир», заканчивается работа над последними сериями цикла «Российская империя». В общем, мы отдаём долги родной компании и её акционерам. Но программа «Намедни» выходить не будет. Конечно, долг перед зрителями ещё важнее, но, пожалуйста, поймите и нас. Счастливо. (окончание)“

„Это была не изоляция. Это была, скажем так, попытка со стороны членов ГКЧП обеспечить якобы непричастность Горбачева к этой непопулярной мере. B этом была наша главная ошибка. Если в доме пожар, то что делает хозяин? Он тушит этот пожар. И на месте Горбачева любой ответственный политик немедленно бы сел в самолет и прилетел в Москву. И наводил бы порядок сам, если мы действуем неправильно. Но если он душой с нами и выжидает, то он избрал для себя единственно правильное поведение. Так что никто его арестовывать не собирался, а тем более физически устранять — это бред Михаила Сергеевича. Пускай он не лжет себе и народу. Никто на него не посягал. Он после того, как товарищи улетели, продолжал спокойно прогуливаться по даче с Раисой Максимовной. Охрана была ему верна. Он был уверен, что ему ничего не угрожает… Мы отключили связь только в его кабинете, чтобы создать видимость изоляции. Но в боксах-то стояли правительственные автомобили, в которых была связь…“

„Булгарин писал в «Северной пчеле», что между прочими выгодами железной дороги между Москвой и Петербургом он не может без умиления вздумать, что один и тот же человек будет в возможности утром отслужить молебен о здравии государя императора в Казанском соборе, а вечером другой — в Кремле! Казалось бы, трудно превзойти эту страшную нелепость, но нашёлся в Москве литератор, перещеголявший Фаддея Бенедиктовича. В один из приездов Николая в Москву один учёный профессор написал статью, в которой он, говоря о массе народа, толпившейся перед дворцом, прибавляет, что стоило бы царю изъявить малейшее желание — и эти тысячи, пришедшие лицезреть его, радостно бросились бы в Москву-реку. Фразу эту вымарал граф С. Г. Строгонов, рассказывавший мне этот милый анекдот.“

„Ни от кого никогда раньше я не получал внятного ответа о смысле — только заезженные фразы вроде «в любви, конечно, в чем же еще».
А сейчас я стою под тихим ночным небом и понимаю, что вся жизнь заключается в свободе. Только это не значит позволять себе то, что не можешь позволить в силу каких-то причин, табу. Это не наркотики на завтрак, обед и ужин. И не поиски спасения в объятиях нелюбимых людей. Свобода — это возможность шагать в любом направлении. Идти и прислушиваться к своим желаниям. Не думать о деньгах и пресловутом моральном долге, условиях, обстоятельствах. Казалось бы, такую свободу нельзя себе позволить — слишком безрассудной выглядит. Но это легко, если захотеть. Надо просто все понять и сделать первый шаг. Вперед.“