Поиск

„Сейчас именно то время в стране, когда процесс десталинизации начатый ещё в 1991 году, необходимо завершить. Это действительно масштабная работа, которая может изменить нацию, которая напомнит всем что нам, что нет маленьких или больших жертв и что и для величия страны нельзя идти по трупам и злодеяние надо называть злодеянием и смотреть на него можно только с одной стороны. Уверен, что у российского парламента достаточно сил, мудрости и гражданского мужества эту работу завершить и завершить её в кратчайшие сроки.“

„Образ мыслей Вяземского может быть достойно оценён по одной его стихотворной пиесе Негодование, служившей катехизисом заговорщиков, которые чуждались его единственно по его бесхарактерности и непомерной склонности к игре и крепким напиткам. Сей-то Вяземский есть меценат Полевого и надоумил его издавать политическую газету. <…> Вообще, московские ценсоры, не имея никакого сообщения с министерствами, в политических предметах поступают наобум и часто делают непозволительные промахи. По связям Вяземского, они почти безусловно ему повинуются.“

„Законченные работы Апеллес выставлял в открытой беседке и сам, скрываясь за картиной, выслушивал замечания проходящих, так как считал народ более внимательным судьей, чем самого себя. Однажды, говорят, зритель-сапожник отметил, что на сапоге изображено с внутренней стороны одной петлей меньше должного. На следующий день, возгордившись тем, что указанное им упущение исправлено, сапожник стал изощряться об изображении ноги. Тогда разгневанный художник вышел из укрытия и воскликнул: «Сапожник, суди не выше сапога».“

„Расклад тут такой: с одной стороны, огромная коварная корпорация Microsoft и злобный, жадный, отвратно богатый Билл Гейтс, а с другой – любовь и бесплатный софт для всех плюс скромный (с виду) народный герой Линус Б. Торвальдс. Эти ребята заканчивают учебу и приходят на работу в корпорации, принося с собой любовь к Linux. Поэтому те, кто проникал в недра Microsoft, рассказывают, что видели мое лицо на мишенях для игры в дартс. У меня вопрос: разве можно не попасть в мой нос?“

„Владельцы ранчо процветают, а человеческий скот на пастбище тучнеет и готовится к убою… Мир без начала и конца. Коровы, которых они гонят на бойню… Бог Отец, Сын и Дух Святой, а когда Дух Святой начинает выдыхаться, тогда они заявляют, что космической станции попросту не существует. Таковы нынешние директивы. Итак, с одной стороны, коров подгоняет Ватикан, с другой — Кремль и огромный резервуар научного материализма, не менее фанатичного, чем любой бесноватый инквизитор.“

„Есть четыре большие категории кинематографических картин, иначе говоря, каждая картина может быть отнесена к одной из четырёх групп: натурные съёмки, научные фильмы, сюжетные фильмы и картины с превращениями. Я умышленно расположил классификацию в том порядке, в каком эти категории сменяли друг друга с первых шагов возникновения кино. Вначале показывали только съёмки с натуры. Позднее кино стали употреблять как проводник науки, и, наконец, оно превратилось в проводника театра.“

„Сам я верил и верю, что правильно понятая монархическая идея в состоянии дать все нужное стране при развязанности общественных сил, притом без крови и прочих мерзостей. Какая гарантия того, что, не изжив одной политической идеи, люди не испакостят и другой, считаемой ими более совершенной [демократической республиканской]? По существу обе идеи равноценны. Не в них, следовательно, дело, а в самих людях. Жизненный опыт отшиб у меня оптимизм в отношении людей, и я стал склонен к пессимизму Кальвина, к вере в греховность человеческой натуры.“

„Ревность — это всегда большая проблема в отношениях. Женщины жуткие собственницы. Но изменяют все. И мужчины, и женщины. Не нужно думать, что это делают только мужчины. Просто мужчины изменяют часто, а женщины качественно иначе. Чувака может в любой момент от измены остановить что-нибудь. Совесть, что вряд ли. Лень, что скорее всего. Но нет ни одной женщины, которую бы от измены остановила бы лень. Которая бы собиралась, надела чулки, сделала макияж, надела и юбку и сказала бы: «Да ну, в жопу, не поеду!»“

„Я суеверен. Я складываю в уме все цифры: есть люди, которым я не звоню, потому что сумма цифр в их номере — несчастливое число. По тем же причинам я могу отказаться от номера в отеле. Не выношу присутствия желтых роз, что печально, потому что это мои любимые цветы. Никогда не оставляю в одной пепельнице больше трех окурков. Не полечу на самолете с двумя монашками. Ничего не начинаю и не заканчиваю в пятницу. Список того, чего я не могу или не хочу делать, бесконечен. Но я обретаю необычное чувство спокойствия, когда следую этим примитивным правилам.“

„С одной стороны, вы правы и это тоже тема для обсуждений наших, может быть, не сегодня – следующий раз – о состоянии нашего общества и о болезнях нашего общества, психологических болезней нашего общества. Одна из них – это та самая, это клептомания. И у нас есть толерантное отношение, на самом деле, но у нас толерантное отношение не к тому, о чем обычно говорят; у нас толерантное отношение к клептомании, к тому, что люди, находящиеся во власти, оказавшиеся во власти, вдруг ни с того ни с сего получают право на хищение государственных средств, государственного имущества.“

„Между Россией и Западом не может быть союза ни ради интересов, ни ради принципов, мы, русские, должны неизменно помнить, что принципы, на которых стоят Россия и Европа, столь противоположны, столь взаимно отрицают друг друга, что жизнь одной возможна только ценой смерти другой. Следовательно, единственная естественная политика России по отношению к западным державам, это не союз с той или иной из этих держав, а разъединение, разделение их. Ибо они только когда разъединены между собой, перестают быть нам враждебными — по бессилию.“

„Еще с самых времен прошлых, с самых лет почти непонимания, я пламенел неугасимою ревностью сделать жизнь свою нужною для блага государства, я кипел принести хотя малейшую пользу. <…> Я перебирал в уме все состояния, все должности в государстве и остановился на одном. На юстиции. Я видел, что здесь работы будет более всего, что здесь только я могу быть благодеянием, здесь только буду истинно полезен для человечества. Неправосудие, величайшее в свете несчастие, более всего разрывало мое сердце. Я поклялся ни одной минуты короткой жизни своей не утерять, не сделав блага.“

„Пусть мессер да Винчи, незаконный сын трактирной служанки, корчит из себя белоручку и неженку. Я – потомок древнего рода, не стыжусь моей работы, не брезгаю потом и грязью, как простой поденщик. Что же касается до преимуществ ваяния или живописи, то это спор нелепый: искусства все равны, вытекая из одного источника и стремясь к одной цели. А ежели тот, кто утверждает, будто бы живопись благороднее ваяния, столь же сведущ и в других предметах, о которых берется судить, то едва ли он смыслит в них больше, чем моя судомойка.“

„Геккерен, несмотря на свою известную бережливость, умел себя показать, когда требовалось сладко накормить нужного человека. В одном следовало ему отдать справедливость: он был хороший знаток в картинах и древностях, много истратил на покупку их, менял, перепродавал <…>. Квартира его была наполнена образцами старинного изделия, и между ними действительно не имелось ни одной посредственной вещи. <…> полагаю, о правде имел свои собственные, довольно широкие понятия, чужим же прегрешениям спуску не давал. В дипломатическом кругу сильно боялись его языка…“

„А факты — вот они. Самое нищее (несмотря на свои огромные пустынные пространства) из европейских государств, невежественное, скованное, битое, голодное, кровоточащее и разрушенное, за семнадцать лет стало крупнейшей в Европе и второй в мире индустриальной страной, и притом культурнейшей во всех отношениях. Такой невиданный рост достигнут средствами одной только страны: все прочие были ей врагами. Достигнут силою руководящей идеи, противоположной господствующему принципу всех прочих государств, — силою научной и братской идеи справедливости.“

„За неоновой прозрачной дымкой,
Люди-тени, люди-невидимки,
Почему-то не сидится дома одной.
Напою себя горячим кофе,
Одиночество не так уж плохо,
Только в воздухе так сладко пахнет
весной.
Почему, ты сейчас не со мной…

Припев:
Любовь в большом городе,
В маленькой комнате,
Два человека нашли её снова.
Любовь в большом городе,
Никаких перемен в сердце моем.
Любовь в большом городе,
В маленькой комнате,
Два человека укрылись от холода,
Там где в объятьях людей просыпается день.“

„Если художник неподкупный —
Так распишет, что ой-ой.
Он любой душе преступной
Воздавать привык с лихвой. Тот ваятель не согласен
Утаить хоть что-нибудь.
Лепкой брыльев и подглазин
Он расскажет злую суть. По одной кривой улыбке
Он движеньями резца
Год из году без ошибки
Обличает подлеца. Сеть морщинок расположит
Так, что скрыть уже нельзя:
Этот век позорно прожит —
Вниз и вниз вела стезя… Тут уж верьте ли, не верьте —
Весь рисунок неспроста…
Но останется до смерти
Красотою красота.“

„Тело — это биологическое выражение заблуждений души. Душа (élan vital – жизненный порыв) пребывает в поиске чувства удовлетворенности, блуждая по бытию из одной формы жизни в другую, пока, наконец, не эволюционирует до уровня человека. Рассматривая различные формы жизни, мы обнаруживаем постепенное развитие осознанности, развертывание развития сознания (и выражения воли). Какова основа всего этого? Сознание. Все проистекает из сознания. Восприятие обстоятельств (жизни) и самого тела возможно благодаря сознанию.“

„Vogue, естественно, старается препарировать культуру. И разумеется, такой подход будет связан с эстетикой. Но это никогда не эстетика, оторванная от существа. Например, фильм Федора Бондарчука о войне, где нет ни одной женщины, а все мужчины замызганные, грязные и большинство из них будут убиты. Но если мы считаем, что этот фильм — событие для русского кино, достойное нашего освещения, мы сделаем это так, снимем это так, напишем про это так, что это кино будет звучать именно «по-воговски». И картинки будут соответствовать журналу Vogue.“