феникс

„Кузнечик жалобно в сухой траве стрекочет.
Пчела, хоть чуть жива, но все еще хлопочет,
К засохшему цветку приникла хоботком.“

„Рассыпанные по небу светила
Нам темной ночью поражают взгляд
И блеск заемный отдают назад,
Которым солнце их, уйдя, снабдило.“

„Для посвященного внятен язык природы, повсюду ловит он чудный звук ее речей: и куст, и дерево, и полевой цветок, и холм, и воды – все подает ему таинственную весть, священный смысл которой он постигает сердцем.“

„Ветер нам утешенье принес,
И в лазури почуяли мы
Ассирийские крылья стрекоз,
Переборы коленчатой тьмы.
И военной грозой потемнел
Нижний слой помраченных небес,
Шестируких летающих тел
Слюдяной перепончатый лес.“

„Вы, о деревья, что, над Фаэтоном
еще при жизни столько слез пролив,
теперь, как ветви пальм или олив,
ложитесь на чело венком зелёным,—
пусть в жаркий день к тенистым вашим кронам
льнут нимфы любострастные, забыв
прохладный дол, где, прячась под обрыв,
бьет ключ, и шелестит трава по склонам.“

„О, как шумят над головой
Деревья пышною листвой,
Как солнечны поляны!
А как пылают и горят,
Надевши праздничный наряд,
Нарциссы и тюльпаны!“

„Нет жизни сладостней садовой!
Тут, что ни шаг, подарок новый:
То яблоневый камнепад,
То винотворец-виноград,
То нектарин, зовущий руку.
Здесь счастья познавать науку!
Иду я, наконец, к цветам
И в грезы погружаюсь там.“

„Раз в апреле грозы,
В мае будут розы.“

„Агнесса: Так скажи же, почему цветы возникают из грязи? —
Стекольщик: Цветы ненавидят нечистоты и потому-то они спешат подняться к свету, чтобы
расцвести.“

„Красивый месяц май окрестные руины,
Цветами украшал травою и плющом.
И рейнский ветерок размахивал плащом,
И у плакучих ив подрагивали спины.“

„Сад сей разведен в голландском вкусе, что должно заключить из прямых линий, пересекаемых тупыми и острыми углами. Большие аллеи обсажены высокими липами и кленом, а прочие акацией. Во внутренности их проделаны небольшие лабиринты, зеленые лужайки, лесочки и цветники.“

„Так и люди. Несет их куда-то,гонит туда-сюда мировой ураган. И человек превращается в потерянного муравья, предоставленного самому себе в суровой чужой стране.
Он посылает домой свои букашечьи письма, ориентируясь по карте мира, где все перепутано,
переиначены все границы и страны. Он — букашка настороже, стрекоза, у которой истрепаны крылья чужеземной осокой. Когда доберется он снова домой? Ведь будет еще трудней:
встречный ветер на долгие годы.“

„В прошлом - ивой, сплетенной корнями,
после - птицей я вольной была,
в полной жижей вонючею яме
пару грязных яичек снесла.
Как себя обрести? Я забыла,
кто, откуда я, путь мой каков,
сколько тел у меня уже было,
крыльев, листьев, копыт и клыков.“

„Гудение пчел
заставляет звенеть
цветы,
затем деревья
и, наконец,
весь наш сад вокруг.“

„Воздух вздохнешь упояющий, —
Разве ж где-то есть зима?
То, что зовется здесь воздухом —
Радость яркая сама!
Море и небо столь синие,
Розы алые в саду.
Через прозрачные пинии
Бога, кажется, найду.“

„Я так мечтал о тебе,
Я столько шел, столько говорил,
Я так любил твою тень,
Что у меня ничего не осталось от тебя,
Я теперь тень,
Тень среди теней,
Во сто крат больше
Тень всех теней,
Только тень,
Тень будет ходить,
Тень будет приходить
В твой солнечный день…“

„Воспоминанья вечером дрожат, как мошки.“

„В детстве мы меньше отделяем наши впечатления и ощущения от нас самих.
Все это составляет как бы единое целое. В этом отношении некоторые люди навсегда остаются детьми. Людям, склонным к мечтательной задумчивости, кажется, будто они растворяются в окружающем мире или мир поглощается ими. Они не ощущают границы между тем и другим. Такое состояние предшествует или сопутствует особо острому и живому восприятию или же следует за ним.“

„Как уже упомянуто, тварь эта была в пядь длиною; в птичьей голове ее торчали два круглых блестящих глаза, а из воробьиного клюва высовывалось еще нечто длинное и острое, наподобие тонкой рапиры, изо лба же над самым клювом выступали два рога. Шея, также птицеобразная, начиналась непосредственно под головой, но, постепенно утолщаясь и не меняя своей формы, переходила в безобразное туловище, видом своим походившее несколько на орех и покрытое темно-коричневыми чешуйками, как у армадила. Но удивительнее и своеобразнее всего было сложение рук и ног. Первые имели по два сустава и выходили из щек вплотную около клюва. Непосредственно под ними находилась одна пара ног, затем еще другая, обе двухсуставчатые, как и руки. Эта последняя пара ног имела, по-видимому, особенно важное значение для маленькой твари, ибо, уже не говоря об их значительно большей длине и мускулистости обуты они были в превосходные золотые сапожки с бриллиантовыми шпорами.“