Франц Вертфоллен: Актуальные цитаты (страница 32)

„Ты всегда делаешь со своей жизнью недостаточно“

„Любая демократизация на самом деле ведет к завалу всех рынков дешевой, некачественной продукцией.
Любое равноправие на этой плане – зло. Вы верите в равноправие?
Вот среднестатистический гопник с базара и вовладелец корпорации по производству ядерных боеголовок. Неужели они равны? Неужели они равноправны? Равноправны в действительности, а не в запылившейся конституции?
Вера в равноправие – это вера в то, что индусская тата и майбах – одинаково хороши.
Люди не равны по своему интеллекту и силе воли, а, следовательно, ни равноправными, ни равными быть не могут, не есть и не будут. Никогда.“

„Любая демократизация на самом деле ведет к завалу всех рынков дешевой, некачественной продукцией.
Любое равноправие на этой плане – зло. Вы верите в равноправие?
Вот среднестатистический гопник с базара и вовладелец корпорации по производству ядерных боеголовок. Неужели они равны? Неужели они равноправны? Равноправны в действительности, а не в запылившейся конституции?
Вера в равноправие – это вера в то, что индусская тата и майбах – одинаково хороши.
Люди не равны по своему интеллекту и силе воли, а, следовательно, ни равноправными, ни равными быть не могут, не есть и не будут. Никогда.“

„Человек – ленив и труслив, как любое животное. Мысль – это труд. Выбор – ответственность. Массы не любят думать и не хотят выбирать. Когда ты заставляешь их делать выбор – любой, будь то горошек в консервах или их жизненный путь – ты делаешь их несчастными.
Инстинкт самосохранения заставляет людей убегать от несчастья. Люди
бегут от мысли и выбора. Именно этой их потребности, а не развитию всяческ их свобод и самовыражений, и служат все социальные сети: подумайте, решите
и проживите за меня. Соответственно за вас думают, проживают и богатеют то
же за вас.“

„Нищие и убогие особенно жалостливы к себе, и именно поэтому они так нищи и убоги. Где были бы Цезарь или Наполеон жалей они себя так?
Воин себя не жалеет. Себя жалеет раб.“

„Отсутствие «легко» мозг воспринимает как «невозможно»“

„И когда кончаются корабли,

ты строишь их снова“

„Что такое удавшаяся игра? Та, где ты выиграл? Та, где ты был хорош? Нет. Можно победить в тысячи шахматных, каких угодно турнирах и не почувствовать ничего. Ту игру дети запоминают, где вдруг – неважно через что – шахматы, догонялки, они смогли с кем-то обменяться теплом. Даже если для этого нужно сбиваться в стайки и ненавидеть соседнее сочленение людей. В детстве играют в бандитов и полицаев, потом в партизанов и СС. Или в биржу. Или в продажи. Но во что бы мы все ни играли, гол-то – не стать богаче, не переловить всех партизанов, не еще что-либо… гол – это отдать немного тепла.“

„Величайший шедевр создателя – это создатель.

Не звезды, галактики, танец сверхмассивных гигантов в сердцах вселенных – нет, Герберт – это то, кем ты становишься, пока играешь по нотам, неизменным и вечно новым. Это очень личная вещь бога наедине с собой… и, возможно, с трупами ряженными, в румянах и красках, трупами окоченевшими бывших версий себя.“

„Я могу чувствовать ваш взгляд, господин фон Шёнбург-Хартенштайн.

Камни почувствовали б ваш взгляд.

С интенсивностью, с какой ваш зрачок выпивает отраженный мной свет, даже до гранитного баобаба достучалась бы фраза, спетая столько раз далекой английской леди, что не пела её и с одной двадцатой вашей, сэр, вовлеченности –

I love you till my breathing stops.

Вы выжигающе интенсивно обожаете меня.“

„Вот тот поляк, не имеющий ни статуса, ни денег, ни устремлений. Имеющий страх – не выглядеть глупо. Желающий доказать – не мне даже – себе, что он тоже зачем-то нужен, претендующий на знание политики, экономики, жалко на всё претендующий. Отгородиться от него? Игнорировать? А чем это не прятки? Игнорируй идиотов – это прячься от слизняка. Так не меняют реальность, ваше Высочество. Так отъебываются. Только в глаголе «отъебываться» нет власти, есть страх и беспомощность. Игнорирование – прекраснейший инструмент. Когда оно – инструмент, не поведение по умолчанию. Когда это – выбор, а не единственная возможность“

„В сказочных всяко глубинцах
Всё ещё плавают бабы,
С зелёными волосами –
Красавицы,
Чьи ресницы одни
пробуждают мертвых,
А разнесчастные,
Что покойницы –
Мечтается им грудастым
о нерыбьей,
о божественной-таки яркости,
а вот не с кого.
Глядишь, не пройдет и года, помечтаем вместе.

Господи,
но ведь как хочется,
как иногда
прямо до смерти хочется
Жить.“

„Как бы я тогда сказал ей,
В золотистом том окрасе
Умирающего солнца,
Тяжелеющего солнца,
Да беременного солнца
Красотой.
Как бы я тогда сказал ей
Что, пожалуй,
Дальше жить уже не стоит,
Оттого что мне священна
Эта родинка на веке,
И я верю, что не будет
Совершенней
больше
Тел.“

„Я хочу слышать гул крови моих пустот.

Пустот затопленных
Неимением уже сердца.

Я хочу слышать,
как остывает ток
В пальцах и нервах
Очередного тельца
Мною опробованного
На вкус.

Ибо даже с незрячих глаз
Мне не снять покров
Красоты.“

„Ну что, люди мои,

суслы мои, безголовые,

господа капитаны, готовы?

Вот то, что не взято ещё,

но уже
и всегда
было нашим.

Рукава, господа, закатали.

И марш –

сердцем, подаренным вам, и мозгами,

волей одолженной и кровью мышц ваших –

шагаем,

берем

то, что моё изначально.

Ибо вот – воля моя,

ваша формула счастья.

Что встали?

Спускаемся

и работаем.

Точка.

— Франц Вертфоллен, стих "Формула счастья ‘42 – ‘22", из проекта "Шот Жизни"“

„Дева, впускай меня!

выцарапывая ножом на мне руны,

не охраняющие

ни от чего.

Как им хранить меня,

если имя моё – покой.

Если нет имён в этом теле.

Я – Никто.

Я – коллекционер мгновений,

теней

и чувств.

И голод мой ненасытен.

И грусть

моя – лёд.

А! боль, кровь, секс – переоценены,

девочка со зрачками сиреневыми,

как воды твои.

Как аметист позвонков, не целованных, в шкурке моей.

Как флейта.

Как небо.

Как крест.

Впусти меня,

опьяни

нежностью.

Дай мне дрожь

нежности

неприкаянной.

Я сцелую,

и выпью,

и дам тебе

Имя.

— Франц Вертфоллен, "Герхард. Юность"“

„Пот, соль, кровь.

Снова и снова.

Ещё и ещё.

Столько ходить по морю, сколько по морю идти.

И когда кончаются корабли,

ты строишь их снова.

Стискивать мякоть полую

тела её.

Дева в венце ручьёвом,

одежде – озере,

дева-распятие, дева-боль,

как ты стоишь и смотришь на все мои «до»

и «после»,

на всё, что ещё не связал.

Дай! Мне! Проход! К сердцевине!

И закрепи.

Закрепляй, Герхард, сам.

Вот – власть,

и она – действие,

она – страсть,

она – решимость.

— Франц Вертфоллен, "Герхард. Юность"“

„А я…

Я не люблю тебя.

Да ты

научи любить.

Я тебе волю свою, ты – сердце.

Я тебе – жизнь, движение,

Ты мне – смерть и покой.

Но прежде всего – любовь.

Ведь надо мне

хоть кого-то

любить.

Зачем весь этот цирк,

если

не заходиться

от дрожи большей

оргазма,

от дрожи предвечной

и неприкаянной

нежности.

— Франц Вертфоллен, "Герхард. Юность"“

„О, бездна отчаяния – вовсе не бездна, но

непрописанность.

Озеро льда – вовсе не озеро – так,

пустота

абсолюта.

И она не пугает меня.

Ибо это вот я,

да я

больше.

И всё очень просто

в этой мертвой,

в этой живой воде.

И ничего не живет в ней,

ибо ничто ещё здесь

не названо.

Я – Никто

и у меня корабль

сердец,

паруса голов.

И Слово.

Навеки Слово Моё:

покой.

И ничего не сшито.

— Франц Вертфоллен, "Герхард. Юность"“