Франц Вертфоллен цитаты

страница 19

„Нет силы. Есть череда крохотных выборов человеческих“

„Если очень долго себя жалеть, то жить расхочется полностью.“

„«Люди не могут идти за идеями, товарищи. Люди идут за людьми»“

„«Вы никогда не боитесь вещей просто так. Те страхи, которые вам подкидывает мозг - это ваше будущее, если вы будете идиотом»“

„А что же вы молчали!
- Я говорил. Говорил, говорил. А кто слышал? И пало зерно на каменистую почву. А потом, одно послушать, а другое – опыт.
- Какого барана мне такой опыт?! Что мне с ним делать? Меня завтра сожрут!
- Обязательно сожрут. Как молока дать. Ты ж первый о том и орешь, а ты о том не ори. Подумай. И скажи – не сожрут. И действуй, чтоб не сожрали. Тогда не сожрут, как пить дать – не сожрут.“

„Вот скажи, как я им дам абсолютную свободу, если их загон – это их голова? Только головы отсекать и остается. Им ведь все чужое нужно: кнут, мозги, пряник – своего-то нет. Видел, что случается в поле с баранами, которые всю жизнь в загоне прожили? Чахнут они там от тоски зеленой – им поле интересно только так, гипотетически – чтобы было куда стремиться.“

„Пока ты учишься, ты будешь неуклюж. И это не страшно.“

„Ищи дальше. Нащупывай себя дальше. Выражай себя дальше.“

„Когда вы несчастливы, надо тем более идти и делать то, что делает вас счастливым.“

„И когда эта неуклюжесть искренна — ты никогда не будешь чувствовать за неё испанский стыд. Потому что искренность открывает вообще все двери на самом деле. Это такая редкая вещь, ее надо в себе взращивать.“

„Вы боитесь того, чего вы даже описать не можете“

„«Каждый из вас должен обладать ответственностью чтобы себе не позволять быть лишним человеком»“

„«Когда ты по-настоящему кого-то любишь, ты очень хочешь чтобы этот человек был счастлив. Когда ты по-настоящему кого-то любишь, ты наоборот стремишься к гармонии, никогда ни к разрушению»“

„От того, насколько вы находитесь «в состоянии поиска» или нет, зависит ваш успех. Вообще счастье. Ваши отношения с людьми. Насколько вы становитесь умнее и очаровательнее или костенеете внутренне.

А нам, людям, сложно быть всегда в состоянии поиска, поскольку в нашей жизни есть ряд проблем, которые несут за собой ряд определенных негативных эмоций. Хорошо, если мы поступающие эмоции можем разбирать и «раскладывать по полочкам», а не отпихивать их.

Франц Вертфоллен "Шот Жизни"“

„Людьми вас делает протягивание сердца на ладошках“

„О, ужас! А ведь это и есть старость. Незаметная деградация воли, внимания, хватки. И в чем отличие людей от жаб? Жабы позволяют сварить их заживо, если медленно, и люди соглашаются с медленной деградацией – хуже, не замечают.“

„Несчастнейший Оскар Уайльд, жаль,
что он умер, так и не узнав, как, по- настоящему, должен выглядеть
декаданс.

Декаданс – это пляски юности,
власти, смерти в зоне концлагеря с
девушками в одних духах и перьях, и
чтоб обязательно накрахмаленные
манжеты без запонок разлетались.“

„Все не встреченные лицом страхи повисают над тобой дамокловым мечом“

„Всегда говорите то, что лежит у вас на сердце. Вы не можете продвинуться вперёд никак, если вы не формулируете и не говорите то, что лежит у вас на сердце. Потому что это единственное, что у вас по-настоящему есть.“

„«Талант и гениальность — это просто разные степени открытости миру. Талант — это открытость к какому-то очень конкретному делу. Гениальность — это ещё большая открытость информации, касающейся определённой сферы»“

„«Когда вы оба способны брать ответственность за друг друга, работать за двоих, вправлять мозги, тогда и будет любовь, нежность, красота».“

„Победа – это простая математическая задачка. Уравнение.
Не удача, не судьба. Это расчет и действия. Всё так просто.“

„Все не встреченные лицом страхи повисают над тобой дамокловым мечом“

„Джанни фантастически быстро лепил. Все, что стояло у него во дворе – баловство. У него всегда было с десяток заказов плюс всё, что он лепил для себя. Экстаз святой Катерины, к примеру. Он играл с материалами – дерево, бронза, мрамор, гранит. Он заставлял металл выглядеть как камень, камень, как дерево, дерево превращал в бронзу, но так тоже – баловался. Он всегда лепил в полный рост.

Святая Катерина у него кружилась. Церковь всегда ставит своих святых статично, а у него мрамор её робы расплескивался, разлетался вечерним платьем – роскошью тканей. Из-под убора у святой Катерины выбивались кудри и вились по щекам, по губам приоткрытым, идеальной формы губам, обвивали слезы – мраморные, но столь настоящие, что ты верил – они прозрачны, солены и горячи. Слезы мокрили ей губы, глаза были закрыты, веки легки – как крылья летучей мыши. Как крылья летучей мышки – трепетны, ты верил – вздрагивают веки у святой Катерины в экстазе. И вся фигура из тяжелого мрамора была невесома – вот-вот взлетит. Затанцует по воздуху.

Джанни лепил Катерину со Штази. Но столь великолепной я видел Штази лишь раз – в Италии на скале. Штази в тяжелом халате после вечернего заплыва с полотенцем на волосах, Штази шампанское ударило в сердце, нам по шестнадцать, сумерки липли к нам фиолетовой сахарной ватой. Штази, зацелованная, летняя, кружилась под песни Герберта – в боли, ярости, счастье. В боли от ужаса осознания, что, возможно, она никогда не потянет больше такую открытость, ей никогда не будет так хорошо. В ярости, что детство уходит, что мы с Гербертом соревновались за прозрачную девочку, но теперь она не поспевает за нами. И ей уже никогда не поспеть. В ярости, боли, что это последние лучи солнца, когда она для нас – центр. В счастье – а как без счастья на скалах Италии, когда ты вызываешь легкое опьянение у господа и наисветлейшего из воинов его? Как без счастья?“

„Глупо ждать предвкушений будущего, когда оно – вот. Его нет. Это просто наша картинка мира.“

„Не становится ли каждый, кто влезает на трибуну перед десятками миллионов, немного мессией?

О, эта трибуна не привлекает меня.

Гипнотизирует. Как какая-то страшная неизбежность.

Те несчастные, что по зрячести своей, вынуждены принимать власть.

Вынуждены проращивать сквозь себя волю к власти.

Так, господин Ницше?

Вот у вас-то воли такой и не наблюдалось.

Вы, как Макиавелли, тихонько сопели за свои столом, описывая реальность для лучших, чем вы.

Для тех, кто тверже, смелей и юней сердцем.

Хоть греки сказали бы – печенью.

Нет, волю к власти сквозь себя не проращивают. Вообще нет такой глупости, как воля к власти.

Есть просто необходимость работать с миром и вставать за то, что тебе дорого. Защищать тех, от кого тебе хорошо. Вот и всё.“

„ВЛАДИМИР ЮРЬЕВИЧ: Вы, кажется, неплохо разбираетесь в земных удовольствиях.
ФРАНСУА: Владимир Юрьевич, обидно жить на свете белом и не разбираться в его удовольствиях.“

„Но и определение "взрослый человек" ему тоже не подходило. В нем не было мужиковатости — той тяжести челюсти, тела и разума, которые чувствуются в большинстве мужчин, перешагнувших 21 год. Байрон или Оскар Уайльд видели мужскую красоту вот так: подсушенно, большеглазо и декадентно изящно. И с какой-то неуловимой, непозволительной роскошью. Вы надевали на него артикул за номером Б-15, стандартную голубую больничную пижаму, а она тут же выглядела как одежда на Дэнди с иллюстрации Phillips, чья одна бабочка к смокингу стоит 10-ти твоих зарплат.“

„Было волшебное ощущение капсулы времени,
временной петли,
где все мягко и славно, как плюш в борделе–
ничего ни с кем страшного уже никогда не случится.
Как кусочек мира над миром.
Олимп.
Но не где у богов своя жизнь и смешные, затхленькие трагедии.
Олимп как средоточие всего, что под ним.
Как что-то, что сводит всё воедино, концентрирует в одну точку – коммунистов, куртизанок, бриллианты, Ленина, изумруды, шампанское, Шумер и Ирландию, Сахару, наследников старых германских корон, янки…
Нет больше времен,
расстояний.
И страха нет.
Есть мозаика мира,
как мозаика красоты.
Олимп, как дом бога.
Дом создателя звезд.“

„Божественность – это умение владеть, концентрировать времена и пространства в слепящие, не переживаемые для кротообразных, ослепительные, что миллиарды солнц, точки.“

„И она наслаждалась собой.
Еще больше – его вниманием.
Он – как его вниманием наслаждаются,
мягкостью обволакивающей,
золотистостью
мира.
Если для Лайзы не существовало войны,
для этих двоих сейчас существовала лишь германская идиллия лета,
которую так и хотелось писать.“

„Джанни фантастически быстро лепил. Все, что стояло у него во дворе – баловство. У него всегда было с десяток заказов плюс всё, что он лепил для себя. Экстаз святой Катерины, к примеру. Он играл с материалами – дерево, бронза, мрамор, гранит. Он заставлял металл выглядеть как камень, камень, как дерево, дерево превращал в бронзу, но так тоже – баловался. Он всегда лепил в полный рост.

Святая Катерина у него кружилась. Церковь всегда ставит своих святых статично, а у него мрамор её робы расплескивался, разлетался вечерним платьем – роскошью тканей. Из-под убора у святой Катерины выбивались кудри и вились по щекам, по губам приоткрытым, идеальной формы губам, обвивали слезы – мраморные, но столь настоящие, что ты верил – они прозрачны, солены и горячи. Слезы мокрили ей губы, глаза были закрыты, веки легки – как крылья летучей мыши. Как крылья летучей мышки – трепетны, ты верил – вздрагивают веки у святой Катерины в экстазе. И вся фигура из тяжелого мрамора была невесома – вот-вот взлетит. Затанцует по воздуху.

Джанни лепил Катерину со Штази. Но столь великолепной я видел Штази лишь раз – в Италии на скале. Штази в тяжелом халате после вечернего заплыва с полотенцем на волосах, Штази шампанское ударило в сердце, нам по шестнадцать, сумерки липли к нам фиолетовой сахарной ватой. Штази, зацелованная, летняя, кружилась под песни Герберта – в боли, ярости, счастье. В боли от ужаса осознания, что, возможно, она никогда не потянет больше такую открытость, ей никогда не будет так хорошо. В ярости, что детство уходит, что мы с Гербертом соревновались за прозрачную девочку, но теперь она не поспевает за нами. И ей уже никогда не поспеть. В ярости, боли, что это последние лучи солнца, когда она для нас – центр. В счастье – а как без счастья на скалах Италии, когда ты вызываешь легкое опьянение у господа и наисветлейшего из воинов его? Как без счастья?“

„Ирландские свитера, запах старого дерева, запах виски, месса воскресная, запах пороха, крови, бойня в квартире и бойня, откуда привозят туши на задний двор мясной лавки, куда ходят крайне развязные британские фермерши.

Камин и беседы. И библия, ужины, почти насильно скармливаемые, чтоб назавтра было из чего строить мышцы.

Монтаж картинок в моей голове.

Монтаж скал ирландских на итальянской скале.

И всё – о любви.

Всё – о яхтах, музыке, удовольствии.

Нет.

Блаженстве.

И благодарности. Я тишайше благодарен вам, Colin the Butcher, sir.

I’ll play it hard and live it light.

И усталость во мне – наслаждение.“

„«Это такое счастье, когда ты можешь кого-то любить. Это такая редкость, когда среди всех орков находится что любить, чему отдаваться душой, сердцем и телом»“

„«Страшно, когда ты любил, но не проявил, и человек даже об этом не узнал; сделал соответствующие выборы, и ты остался в *опе»“

„И здесь не в словах, Кэтти, дело, но в ощущении, видении том внутреннем, когда всякая неуравновешенность, грусть, тоска, злость, зависть – выбор. И выбор уродливый.“

„Я верю в действия. Но больше всего я верю, что есть существа — невероятно редкие, но которых так надо искать — что превращают твой мир — не наполненный и по-человечески бесполезный — в сияние бриллиантов или галактик, разбрасываемых легкой рукой, пьяной от счастья, от желания красоты“

„Я верю в действия. Но больше всего я верю, что есть существа — невероятно редкие, но которых так надо искать — что превращают твой мир — не наполненный и по-человечески бесполезный — в сияние бриллиантов или галактик, разбрасываемых легкой рукой, пьяной от счастья, от желания красоты“

„Как ты думаешь, другие люди тоже живут так пессимистично? Когда ты сначала веришь и
предчувствуешь самое худшее?
Не то, чтоб живешь в ожидании катастрофы, но… или вера моя не сильна?
Говорил же Иисус про деревья и рыб, что они уповают на Господа и все у них хорошо.
Выходит, я недостаточно уповаю, что не могу поверить в реальность без подтверждений — и у фюрера все хорошо, и у людей.
По каким причинам должно что-либо быть плохо?
По тем, что это — Земля, и все — люди.
Разве нужны помимо этой ещё какие-либо причины?“

„А вот если взять ближний план, ты видишь, как люди различаются. Какие разные отпечатки оставляют они на сетчатке господа. Такой один Гиля с его робостью и вдумчивостью, с его открытостью и благодарностью, с его способностью на счастье – какую палитру он может дать!

Как важно это, и как сложно научить Гилю, способного на счастье, счастью. Научить любить. Как божественно умение небрежно разбрасывать бриллианты искренности и восторга так, как делает то Вакх. Когда любое существо, хоть каплю способное на жизнь, рядом с ним цветет. Куда сложнее сделать счастливым одного человека хотя бы на день – счастливым абсолютно, искренне, хрустящим таким счастьем, чем спасти в теории, на клочке бумажки, какие-то гипотетические безличные миллионы муравьев.

Если Гилька и умрет, он умрет полюбившим жизнь, не горьким и озлобленным, не задыхающимся от зоба жалости к себе, а легким и звонким. Как он сам сказал – «Джон, теперь у меня есть будущее, мне не страшно умирать. У меня есть настоящее будущее». И когда ты смотришь в искрящие глаза чахоточного ребенка, потерявшего всех в концлагере, а он смеется своей шутке, подражая Францу – откидывая голову назад, перенимая его интонации, смеется с, наконец, распахнутым миру сердцем, господи! вот чудо твоё! Вы волшебник, господин Вертфоллен. Вы – Серафим.“

„Божественность – это умение владеть, концентрировать времена и пространства в слепящие, не переживаемые для кротообразных, ослепительные, что миллиарды солнц, точки.“

„Гениальность и талант – это просто степени открытости информации, когда ты готов работать с информацией, а не сидеть и греть попой диван и обижаться, что тебе что-то сложно встать, что за плевок у тебя не получается дворца на пустыре.“

„Гениальность там, где ты не боишься ошибиться, где у тебя есть азарт строить вещи, как у маленького малыша, который строит башенки из Лего.“

„Как найти себя? Никак. Не надо себя искать, себя надо строить. Ты строишь себя через взаимодействие с миром. Маленькими шагами в реальности, а не где-то в параллельном мире своих несбывшихся планов. Ты строишь себя каждый день своими выборами.“

„Да не бывает никаких контрактов, кроме контракта сердца.“

„«Мрак» — это чувство всегда из нежелания работать.

Тебе приходят мысли — ты не хочешь их заканчивать.

Тебе приходят эмоции — ты хочешь их игнорировать.

Вот откуда это всё проистекает.“

„Любой результат в жизни – это просто математическая последовательность очень чётких действий. Всё, что вам нужно сделать – это, ошибаясь, найти правильную последовательность. Это так просто.“

„Как ты ищешь себя? Ты просто пробуешь себя в самых разных сферах. Ты изначально белый лист бумаги — в буквальном смысле. На тебе поместится всё, что угодно — ты можешь быть и жнец, и жрец, и на дуде игрец, и программист, и, господи, веб-дизайнер, и художник, и музыкант — ты можешь быть всем. Твой мозг способен на всё — это же великолепно! Представляете, какая у каждого из вас мощнейшая машинка в черепе? Это самый крутой искусственный интеллект вообще. У каждого из вас — фантастическая вещь просто.“

„Любой результат в жизни – это просто математическая последовательность очень чётких действий. Всё, что вам нужно сделать – это, ошибаясь, найти правильную последовательность. Это так просто.“