Цитаты о ладонь

„Я не курю, но продолжаю носить спичечный коробок в кармане. Когда моё сердце скользит к греху, я зажигаю спичку, подношу к ладони и тогда говорю себе: «Али, ты не можешь вынести это тепло, так как ты вынесешь нестерпимый жар Ада?»“

Мохаммед Али (1942–2016) американский боксёр

„В сжатом кулаке ничего нет; в открытой ладони помещается всё небо, но только в открытой. В этом очень тонкий и очень красивый смысл: если вы попытаетесь за что-то уцепиться, вы это упустите; если вы не будете пытаться, вы увидите, что это у вас уже есть. Если вы не будете пытаться, в ваши открытые ладони будет помещаться всё небо — да, не меньше, чем небо. Если вы попробуете схватить небо и зажать его в свой кулак, всё исчезнет.“

Ошо (1931–1990) индийский религиозный деятель, основатель мистического учения

„Я не лицемерная мразь, как ты, мне стыдно перед божеством, которого даже не существует. То ли дело ты — ходячий оплот человеческого порока: алкоголик, тунеядец, лжец, как только в своей убогой жизни ты не грешил! И ты носишь крестик! На протяжении года, от каждой твоей выходки уготовленный для тебя котел в аду становится горячее. Ты действительно надеешься искупить все свои грехи, сожрав магазинный кулич? Нет, сука, так это не работает! Если бы Иисус мог, от твоего позора он уперся бы лбом в свою ладонь, но он не может этого сделать, потому что он умер за твои грехи! А единственная твоя благодарность ему, это сказать раз в год, что он воскрес?“

Алексей Шевцов (itpedia) Украинский стример и блогер

„Здравствуйте, едьте к сетям рыбачьим, то есть, простите, к чертям собачьим, то есть, простите, к дитям и дачам, в общем, уже кто во что горазд. Едьте со всех городов и весей, ваши слова ничего не весят, ваш разговор неизменно весел, отрепетирован много раз.
Здравствуйте, то есть странствуйте, то есть едьте куда захотите, то есть прямо сейчас залезайте в поезд, благо для вас еще есть места. То есть на палубе в гордой позе, то есть бегите, пока не поздно, то есть по миру не только ползать, нервно шарахаясь по кустам.
Вот этот лес, в нем живут туристы, вот этот берег, пустой, бугристый, девочка, ты посмотри на пристань, тихим крестом ее осени. Девочка, у тебя билеты, будешь и в счастии, и в тепле ты, девочка, ты уплываешь к лету и не увидишь осени.
Мне же оставьте сентябрь-месяц, то есть, простите, октябрь-месяц, то есть, простите, ноябрь-месяц, в общем, на выбор оставьте мне месяц дождей и уютных кресел, месяц, который и сух, и пресен, месяц бессонницы и депрессий — месяц, который других темней.
Мне же оставьте… Меня оставьте, вы здесь отныне совсем некстати, все замирает, дожди на старте, поторопитесь, пошел отсчет, здравствуйте, ну так чего вы ждете, здравствуйте, я вам уже не тетя, я, как вы ввдите, на работе, быстро давайте, чего еще?
Жмитесь к стеклу капитанских рубок, мачта — не мачта, сосны обрубок, и не смотрите — я тонок, хрупок, вдруг я не выдержу, не смогу, если не справлюсь — ищите летом, будет несложно идти по следу — глупый прозрачный нелепый слепок на нерастаявшем зря снегу.
Мир исчезает с тяжелым боем, вот я стою теперь перед боем с нежной невнятной своей любовью и одиночеством впопыхах. Все разлетелись — куда угодно, милая, ты же теперь свободна, вот твоя целая четверть года — хоть запечатай ее в стихах.
В дом не зайдешь — пустовато в доме, все разбежались и каждый в доле, солнце распахивает ладони, дышит не-жаренным миндалем. Слышишь, твори, завывай, бесчинствуй, делай что хочешь, кричи речисто, воздух прозрачный и пахнет чисто, вроде как будто бы тмин да лен.
Может быть, стоило быть со всеми, там, где веселые бродят семьи, там, где в земле прорастает семя, там, где пушистый и теплый плед? К черту все глупые отговорки, там вдалеке завывают волки… Бог засмеялся легко и звонко, будто ему восемнадцать лет.
Что еще нужно — такая малость, просто уловка — а я поймалась, Бог засмеялся, земля сломалась, волки ушли, утекла река. Где я? Куда я? Отшибло память, крепко хватаюсь за божий палец, нужно держаться, я засыпаю на загорелых его руках.
Здравствуйте. Лучше не будьте с нами, с нами вы станете просто снами, теплым совочком воспоминаний, тающей искоркой в угольке. Здравствуйте, долго я вас встречаю, что ж вы стесняетесь, может, чаю? И улыбаюсь, не замечая Бога, заснувшего в уголке.“

Аля Кудряшева (1987)

„Такие слишком медовые эти луны, такие звезды — острые каблуки, меня трясет от каждого поцелуя, как будто губы — голые проводки, а мне бы попивать свой чаек духмяный, молиться молча каждому вечерку, меня крутили, жили, в ладонях мяли и вот случайно выдернули чеку, за это даже в школе бы физкультурник на год освободил от своей физры, меня жует в объятьях температурных, высинивает, выкручивает навзрыд, гудит волна, захлестывает за борт, а в глазах тоска, внутри непрерывный стон, но мне нельзя: апрель — у меня работа и курсовик пятнадцатого на стол.
Играю свои безвьшгрьшгные матчи, диктую свой отточенный эпилог, чтоб из Москвы приехал прекрасный мальчик и ткнулся носом в мой обожженный лоб. А дома запах дыма и вкус ванили, а дом-то мал и грязен, как я сама, а мне не написали, не позвонили, не приоткрыли тайные закрома. Таскаюсь по проспектам — как будто голой, да вот любой бери меня не хочу — и город цепко держит клешней за горло, того гляди задушит через чуть-чуть, приду под вечер, пью, залезаю в ванну, как тысячи таких же, как я, девиц, а что у вас немедленно убивало, здесь даже не хватает на удивить.
И это не любовь — а еще покруче, все то, что бьет наотмашь, издалека. Такие слишком синие эти тучи, такие слишком белые облака.
Ребята, мой плацдарм до травинки выжжен, разрытые траншеи на полдуши. Ребята, как же я вас всех ненавижу, всех тех, кто знает, как меня рассмешить. Вы до конца на мне затянули пояс, растерли закостенелое докрасна, а после — все, свободна, билет на поезд, и поезжай в свой Питер. А в нем весна.
Но мне в большом пакете сухпай на вынос отдали, нынче кажется, все на свете, мне б успокоить это, что появилось, хоть выносить, оставить в себе до смерти. Да вы богатыри — ведь пробить непросто махину эту — а по последней версии, сто шестьдесят четыре живого роста, полцентнера почти неживого веса. Да, я вернусь когда-нибудь, да, наверно, опять вот так, минуточкой, впопыхах, но у тебя очки и немножко нервно, и волосы — специально, чтоб их вдыхать.
И как я научилась при вас смущаться и хохотать до привкуса на губах, как вы так умудряетесь помещаться в моей башке, не большей, чем гигабайт? В моих руках, продымленных узких джинсах, в моих глазах, в прожилочках на висках — как удалось так плотно расположиться и ни на миг на волю не отпускать? А жизнь совсем иначе стучит и учит — не сметь считать, что где-нибудь ждут-грустят. Как вы смогли настолько меня прищучить, что я во сне просыпаюсь у вас в гостях? Ведь я теперь не смогу уже по-другому, закуталась в блестящее волокно. Такие слишком длинные перегоны, такой свистящий ветер через окно.
Уйдите и отдайте мое хмельное, земное одиночество, мой фетиш. А может быть, я просто немножко ною, чтобы проверить, все ли ты мне простишь.“

Аля Кудряшева (1987)

„Счастье капризно и непредсказуемо, как бабочка: когда ты пытаешься его поймать, оно ускользает от тебя, но стоит отвлечься — и оно само опустится прямо в твои ладони.“

Генри Дэвид Торо (1817–1862) американский писатель, мыслитель, натуралист, общественный деятель

„Твердят, будто пьяницы в ад угодят.
Всё вздор! Кабы пьющих отправили в ад
Да всех женолюбов туда же им вслед,
Пустым, как ладонь, стал бы райский ваш сад.“

Омар Хайям (1048–1131) персидский поэт, философ, математик, астроном, астролог

„Воля способна изменить даже линии на наших ладонях.“

Жан Кокто (1889–1963) французский писатель, поэт, драматург, художник и кинорежиссёр

„Кутаясь в шаль, Маша дышала в открытую форточку и говорила, что всё это нестерпимо, что нужно уезжать, просто бежать из этого города и из этой страны, спасаться, что здесь вся жизнь ещё идёт по законам первобытного леса, звери должны всё время рычать, показывать всем и вся свою силу, жестокость, безжалостность, запугивать, забивать, загрызать, здесь всё время нужно доказывать, что ты сильнее, зверинее, что любая человечность здесь воспринимается как слабость, отступление, глупость, тупость, признание своего поражения, здесь даже с коляской ты никогда в жизни не перейдёшь улицу, даже на зебре, потому что тот, в машине, сильней, а ты слабее его, немощнее, беззащитнее, и тебя просто задавят, снесут, сметут, размажут по асфальту и тебя и твою коляску, что здесь идёт испокон веков пещерная, свирепая схватка за власть, то тайная, тихая, и тогда убивают потихоньку, из-за спины, вкрадчиво, то открытая, явная, и тогда в кровавое месиво затягиваются все, нигде тогда не спрятаться, не переждать, везде тебя достанет топор, булыжник, мандат, и вся страна только для этой схватки и живёт тысячу лет, и если кто забрался наверх, то для него те, кто внизу — никто, быдло, кал, лагерная пыль, и за то, чтобы остаться там у себя, в кресле, ещё хоть на день, хоть на минуту, они готовы, не моргнув глазом, перерезать глотку, сгноить, забить сапёрными лопатками полстраны, и всё это, разумеется, для нашего же блага, они ведь там все только и делают, что пекутся о благе отечества, и всё это благо отечества и вся эта любовь к человечеству — всё это только дубинки, чтобы перебить друг другу позвоночник, сначала сын отечества бьёт друга человечества обломком трубы по голове, потом друг человечества берёт сына отечества в заложники и расстреливает его под шум заведённого мотора на заднем дворе, потом снова сын отечества выпускает кишки другу человечества гусеницами, и так без конца, никакого предела этой крови не будет, они могут натянуть любой колпак — рай на небесех, рай на земле, власть народа, власть урода, парламент, демократия, конституция, федерация, национализация, приватизация, индексация — они любую мысль, любое понятие, любую идею оскопят, выхолостят, вытряхнут содержимое, как из мешка, набьют камнями, чтобы потяжелее было, и снова начнут махаться, долбить друг дружку, всё норовя по голове, побольнее, и куда пойти? — в церковь? — так у них и церковь такая же, не Богу, но кесарю, сам не напишешь донос, так на тебя донесут, поют осанну тирану, освящают грех, и чуть только кто попытается им напомнить о Христе, чуть только захочет внести хоть крупинку человеческого, так его сразу топором по голове, как отца Меня, всё из-под палки, всё, что плохо лежит, в карман, лучше вообще ничего не иметь, чем дрожать и ждать, что отнимут завтра, всё напоказ, куда ни ткни, всё лишь снаружи, всё обман, а внутри пустота, труха, как сварили когда-то ушат киселя, как засунули его в колодец, чтобы обмануть печенегов, вот мол, смотрите, нас голодом не заморишь, мы кисель из колодца черпаем, так с тех пор десять веков тот кисель и хлебают, всё никак расхлебать не могут, земли же согрешивши которей любо, казнить Бог смертью, ли гладом, ли наведеньем поганых, ли ведром, ли гусеницею, ли инеми казньми, аще ли покаявшеся будем, в нем же ны Бог велить жити, глаголеть бо пророком нам: «Обратитеся ко Мне всем сердцем вашим, постом и плачем», — да аще сице створим, всех грех прощени будем: но мы на злое ъзращаемся, акы свинья в кале греховнемь присно каляющеся, и тако пребываем, посади цветы — вытопчут, поставь памятник — сбросят, дай деньги на больницу для всех — построит дачу один, живут в говне, пьянстве, скотстве, тьме, невежестве, месяцами зарплату не получают, детям сопли не утрут, но за какую-то японскую скалу удавятся, мол, наше, не замай, а что здесь их? — чьё всё это? — у кого кулаки крепче, да подлости больше, тот всё и захапал, а если у тебя хоть немного, хоть на донышке ещё осталось человеческого достоинства, если тебя ещё до сих пор не сломали, значит, ещё сломают, потому что ни шага ты со своим достоинством здесь не сделаешь, здесь даже просто бросить взгляд на улицу — уже унижение, ты должен стать таким, как они, чтобы чего-то добиться, выть, как они, кусаться, как они, ругаться, как они, пить, как они, здесь всё будто создано, чтобы развращать, тому дай, этому сунь, а не дашь и не сунешь, так останешься, мудак, с носом, сам виноват, кто не умеет давать, тот ничего не получает, кому нечего воровать, тот ничего не имеет, кто хочет просто честно жить и никому не мешать, тот и вздоха не сделает, и если ты, не приведи Господь, не такой, как они, если есть в тебе хоть крупица таланта, ума, желание что-то узнать, открыть, изобрести, написать, сотворить или просто сказать, что ты не хочешь быть среди этих урок, что ты не хочешь принадлежать ни к какой банде, ты сразу станешь у них шибко умным, тебя заплюют, затрут, обольют помоями, не дадут тебе ничего сделать, убьют на дуэли, заставят жрать баланду во Владимирской пересылке, стоять у метро с пачкой сигарет и бутылкой водки, сожгут твою библиотеку, в школе твоего ребёнка затравят прыщавые ублюдки, в армии доведут сына до того, что не только себе пустит пулю в рот, но ещё и пятерых заодно уложит.
— Здесь нечего больше ждать, — повторяла Маша, закрыв глаза, сжимая ладонями виски, — на этой стране лежит проклятие, здесь ничего другого не будет, никогда не будет, тебе дадут жрать, набить пузо до отвала, но почувствовать себя человеком здесь не дадут никогда, жить здесь — это чувствовать себя униженным с утра до ночи, с рождения до смерти, и если не убежать сейчас, то убегать придётся детям, не убегут дети, так убегут внуки. («Взятие Измаила»)“

Михаил Павлович Шишкин (1961)

„Совсем оторван, я весь оборван
Я весь обрушен, почти задушен
Почти закован в табачный пепел
В обрывки взглядов, куски бумаги

В моих ладонях дымятся перья
Убитых песен, забытых сказок
Во рту осадок вчерашних весен
Чужих посадок я бесполезен“

Егор Летов (1964–2008) русский рок-музыкант, поэт, основатель и лидер рок-группы «Гражданская оборона»

„Любовь как ртуть: можно удержать ее в открытой ладони, но не в сжатой руке.“

Дороти Паркер (1893–1967) американская писательница и поэтесса

„Они всё равно уйдут, даже если ты обрушишься на пол и будешь рыдать, хватая их за полы пальто. Сядут на корточки, погладят по затылку, а потом всё равно уйдут. И ты опять останешься одна и будешь строить свои игрушечные вавилоны, прокладывать железные дороги и рыть каналы — ты прекрасно знаешь, что все всегда могла и без них, и именно это, кажется, и губит тебя. Они уйдут, и никогда не узнают, что каждый раз, когда они кладут трубку, ты продолжаешь разговаривать с ними — убеждать, спорить, шутить, мучительно подбирать слова. Что каждый раз когда они исчезают в метро, бликуя стеклянной дверью на прощанье, ты уносишь с собой в кармане тепло их ладони — и быстро бежишь, чтобы донести, не растерять. И не говоришь ни с кем, чтобы продлить вкус поцелуя на губах — если тебя удостоили поцелуем. Если не удостоили — унести бы в волосах хотя бы запах. Звук голоса. Снежинку, уснувшую на ресницах. Больше и не нужно ничего. Они всё равно уйдут. А ты будешь мечтать поставить счетчик себе в голову — чтобы считать, сколько раз за день ты вспоминаешь о них, приходя в ужас от мысли, что уж никак не меньше тысячи. И плакать перестанешь — а от имени все равно будешь вздрагивать. И еще долго первым, рефлекторным импульсом при прочтении/просмотре чего-нибудь стоящего, будет: «Надо ему показать».“

Вера Николаевна Полозкова (1986) русская поэтесса, актриса

„Благословен ушедший с милой
за дальний перевал.
Мост перешли они,
и тотчас тот мост разрушил шквал;
Засыпало следы их снегом,
буран забушевал…
Он взял её лицо в ладони
и — днём — поцеловал.“

Наапет Кучак армянский поэт

„В теплых и влажных ладонях я – зёрнышко, я – проросту.“

Губерначук, Сергей Григорьевич (1969–2017)

„Жизнь на Севере — суровая и трудная, и здесь как на ладони видно, кто чего стоит, все равно — будь он русским, поляком или евреем. Здесь природа одинаково относится к людям: то морозом травит, то с ума сводит, то опять-таки восхищает северным сиянием. В «Соловецких записках» ты можешь прочитать о моем увлечении этими людьми, с которых содрали кожу, живущими между бытием и небытием, пьющими насмерть. Если бы «кожу» заменить русским словом «мишура», то ты был бы прав — это увлечение жизнью. Между бытием и небытием. На грани. Итак, я дошел до грани. Далее уже только лед, снег и вечная мерзлота. Ни следов человека, никаких раскопок, никаких руин… И до космоса отсюда ближе, ибо не природа, а небо здесь диктует ритм: цикл солнца, полярная ночь, северное сияние. И последний рубеж… ведь Острова, по поверьям саамов, лежат на полпути в тот мир — как келья монаха, как зона. И еще одно… Гомбрович когда-то написал: «Я один. Поэтому я больше существую».“

Мариуш Вильк (1955)

„В России есть много святых мест… Возле реки Дон находится один холм. Он особенный - ходите по нему босиком, чтобы почувствовать его воздействие. Там растут целебные травы, есть и лечебный родник. На этом холме три раза был святой Сергий и три раза его благословлял. На этом месте он воздвиг крест. Поэтому там человек чувствует себя, как в церкви. Получает силы и чувствует себя окрыленным. Святой Сергий великий пророк. Он сейчас самый знаменитый русский святой. О, как он помогает людям! Превратился в свет и излучает, излучает… Вижу как он держит Россию как на ладони. Вижу церковь, воздвигнутую высоко. Вижу людей с копьями и шлемами.“

Ванга (1911–1996) болгарская ясновидящая

„То, что гадалка видит у человека на ладони, обычно написано у него на лице.“

Константин Семёнович Мелихан (1952) русский писатель, автор юмористических книг, эстрадный исполнитель собственных произведений, карикатурист, телев…

„А все эти наши проблемы, наши оддьшки, наши черные горячие неудачи оттого, что мы хватаем жизнь за лодыжку, и сжимаем ее, и не знаем, что делать дальше. Как почти любимый — вдруг с губой искривленной неожиданно командует: «Марш в постель, мол». А она у нас воробышек, соколенок, голубая девочка с хрупкой нервной системой. Этот как в кино — вонючим дыша попкорном, по бедру ладошкой потною торопливо. А она-то что? Идет за тобой покорно и живет с тобой — бессмысленной, несчастливой. И она смирится, душу смешную вынет и останется красивым бессмертным телом, но когда она наконец-то к тебе привыкнет — ты поймешь, что ты давно ее расхотела.
Нужно нежно ее, так исподволь, ненарочно, отходя, играя, кудри перебирая, распускать ее по ниточке, по шнурочку, взявшись за руки, собирать миражи окраин, и когда ты будешь топать в рубахе мятой и лелять в ушах мотив своего Пьяццолы, она выплеснет в лицо изумрудной мяты и накроет тебя своей радостью леденцовой.
Я не знаю, что избавило от оскомин и куда мой яд до капли последней вылит, у меня весна и мир насквозь преисполнен светлой чувственности, прозрачной струны навылет. От движений резких высыпались все маски, ощущаю себя почти несразимо юной, я вдыхаю запах велосипедной смазки, чуть усталый запах конца июня. Я ребенок, мне теперь глубоко неважно, у кого еще я буду уже не-первой. А вокруг хохочет колко и дышит влажно, так что сердце выгибает дугой гипербол.
И становится немножко даже противно от того, что я была неживей и мельче, и мечтала, что вот встретимся на «Спортивной» и не ты меня, а я тебя не замечу, и прикидываться, что мы совсем незнакомы, и уже всерьез устала, совсем застыла, и когда меня кидало в холодный омут, оттого что кто-то целует тебя в затылок. Только ветер обходит справа, а солнце слева, узнает, шуршит облатками супрастина. Извини меня, я все-таки повзрослела. Поздравляй меня, я, кажется, отпустила.
Это можно объяснить золотым астралом, теплым смехом, снежной пылью под сноубордом, я не знала, что внутри у меня застряло столько бешеных живых степеней свободы. Я не стала старше, просто я стала тоньше, каждой жилкой, каждой нотой к весне причастна, вот идти домой в ночи и орать истошно, бесконечно, страшно, дико орать от счастья.
Мне так нравится держать это все в ладонях, без оваций, синим воздухом упиваться. Мне так нравится сбегать из чужого дома, предрассветным холодом по уши умываться, мне так нравится лететь высоко над миром, белым парусом срываться, как с мыса, с мысли. Оставлять записку: «Ну, с добрым утром, милый. Я люблю тебя. Конечно, в хорошем смысле».“

Аля Кудряшева (1987)

„Я не то чтоб себя жалею, как малолетки,
Пузырем надувая жвачку своей печали.
Но мы стали куда циничнее, чем вначале -
Чем те детки, что насыпали в ладонь таблетки
И тихонько молились: «Только бы откачали». Я не то чтоб не сплю — да нет, всего где-то ночи с две.
Тысячи четвертого.
Я лунатик — сонаты Людвига.
Да хранит тебя Бог от боли, от зверя лютого,
От недоброго глаза и полевого лютика -
Иногда так и щиплет в горле от «я люблю тебя»,
Еле слышно произносимого — в одиночестве.“

Вера Николаевна Полозкова (1986) русская поэтесса, актриса

„Покой, уют. Озябший гость в столовой
Пьёт чай и трёт ладонью о ладонь.
** Да-с, знаете, и то сказать ― на юге
И осень поздняя не больно весела.
** Не весела. А что у вас в Калуге?
Чай, вьюга все дороги замела?
Чай, снег давно?“

Валентин Петрович Катаев (1897–1986) советский писатель, драматург, сценарист, поэт

„Я войду прямо в сердце
и согрею ладони.
Сердца, жаркого сердца!
В его смертном ожоге
мои недра оттают.
Я заждался! С дороги!
Я проникну! Ни тени
не останется где-то.
Зашумят перелески
отголосками света.
Этой ночью от крови
оживут мои щеки
и подмятые ветром
камыши у протоки.“

Федерико Гарсиа Лорка (1898–1936) испанский поэт, драматург, музыкант и художник-график

„Листы летят, летят издалека,
из вянущих садов небесных словно;
и падают, с последним взмахом, сонно. И по ночам из звёзд уединённо
летит Земля, темна и нелегка. Мы падаем. Ладони гаснет взмах.
И видишь — так во всём. И тем не менее. Есть Тот, кто это долгое падение
так нежно держит на своих руках…“

Райнер Мария Рильке (1875–1926) австрийский поэт

„Нет той изюминки, интриги, что тянет за собой вперед; читаешь две страницы книги – и сразу видишь: не попрет; сигналит чуткий, свой, сугубый детектор внутренних пустот; берешь ладонь, целуешь в губы и тут же знаешь: нет, не тот. В пределах моего квартала нет ни одной дороги в рай; и я устала. Так устала, что хоть ложись да помирай.“

Вера Николаевна Полозкова (1986) русская поэтесса, актриса

„Ты знаешь, что у тебя будет весь мир на ладони, который ты не захочешь открыть… Я знаю, ты последняя женщина, которую люблю и буду любить…“

Адриано Челентано (1938) итальянский музыкант, киноактёр, эстрадный певец, кинорежиссёр, композитор, общественный деятель и телеведущий

„И вот ты улыбаешься, ища мира.

Что мне делать с тобой?

Ты тянешь горячую, сухую ладонь.

Моя картина мира плывет.

Ты – вирус в крови, заставляющий мои мозги верить в то, что неаполитанское лето можно растягивать вечность.

И это так –

можно и нужно всегда жить только азартом, голодом, юностью

и наслаждением.

Но для того, чтоб мир был бархатен, как горячий шоколад на венском рождественском рынке, я должен быть настолько бесстрашнее,

настолько более сведущ в счастье,

а ты – взлом игры.

Пятый туз.

Мошенничество в раздаче.

Да только жизнь не кинешь.

И всё, что мне дОлжно пройти и узнать, мне дОлжно пройти и узнать,

но с тобой отпадает необходимость – зачем? Когда вот оно – наибархатное из состояний.“

Франц Вертфоллен книга О Летучих Змеях. Неаполь

„Мужчины не прощают женщинам независимости. Успеха. Свободы. Смелости.
Все мы понимаем, что им просто страшно. Женщина, которая априори сильнее тебя, — это твоя мать. А секс с матерью — как-то вроде не очень элегантно. Но нельзя же все-таки постоянно теребить этот чертов эдипов комплекс! Ладони волосами покроются, честное слово.“

Арина Холина (1974)

„Но вообще — на войне читать начинают все и всё. Это какой-то феномен. Информационный голод, что ли. Каждый найденный клочок газеты, каждая книга, каждый клочок обоев — в ход идет всё. У нас во взводе для гигиенических целей использовался справочник по медицине. Он был прочитан всеми от корки до корки по несколько раз. Все существующие в мире болезни в нашем взводе были выявлены — от черной оспы до лихорадки Эбола. Я как-то поймал себя на том, что уже полчаса сижу перечитываю этикетку от банки тушенки. В Аргуне я как-то нашел маленький карманный томик Высоцкого. Размером с магнитофонную кассету. И под неё стилизованную. Открыл… И ощущение реальности ушло. Война пропала. Всего этого — смертей, стрельбы, солдатского рабства, крысиных нор, твоей фишки на крыше консервного цеха, где тебе надо торчать всю ночь как на ладони — больше не было. Я улетел куда-то в другую Вселенную. Где нет войны. А есть — мир. Дом. Стихи. Хотя поэзию я не люблю совершенно. Я его берег, носил только во внутреннем кармане и давал другим читать только в моем присутствии. Это было очень личное. И я видел, как меняются лица людей, когда они открывали этот томик стихов на разрушенном консервном заводе города Аргуна. Этот томик -
одно из самых главных моих богатств.“

Бабченко Аркадий Аркадьевич (1977–2018) российский писатель и журналист, военный корреспондент, издатель

„Мое сердце, уже давным-давно греется в твоих ладонях, каждая его частичка навсегда принадлежит только тебе. Пожалуйста, не потеряй ее.“

Вера Николаевна Полозкова (1986) русская поэтесса, актриса

„Протянул ей свои артритные пальцы.
Попытался представить их белыми и изящными.
…в строгой черной военной перчатке.
Тянуть надо жестче.
Тверже.
Приказательно так.
И лениво.
Как если б я знал, что мир и так мой, как утренний кофе, и я не тороплюсь, лениво и небрежно я снисходительно даю миру упасть мне в ладони.

© Франц Вертфоллен "Калейдоскоп"“

Франц Вертфоллен писатель, просветитель, музыкант

„Боль делает Чемпиона — «эта радость со слезами на глазах». Могут проходить целые месяцы в отчаянии бесплодных попыток, а потом результат — «переживите время»; «не оставляйте стараний маэстро, не убирайте ладоней со лба».“

Евгений Витальевич Антонюк, 1978

„Уже не я, держу ладонь твою в своей и вновь уносит.“

LOVTSOV

„45. После того случая прошло несколько дней, тогда маленькая девочка не удержалась от вопроса, она взяла лягушку и жабу в нежной хватке своих ладоней и спросила почему они не приняли Германа, они ей в ответ квакнули и в этом звуке можно было расслышать: "Герман нереальный человек, он твоя иллюзия"“

Юный философ

„Смотри, — в руке горящее железо
Прожгло ладонь до самоё кости
В тональности мажорной до диеза,
В весёлой роли шлюхи травести.“

Леонид Александрович Латынин (1938) русский поэт и прозаик

„Каждый палец мой — умерший город
А ладонь океан тоски
Может поэтому так мне дороги
Руки твои.“

Константин Константинович Вагинов (1899–1934) русский, советский прозаик и поэт

„Мы протягиваем Западу руку дружбы. Но почему-то ладонью вверх.“

Никита Владимирович Богословский (1913–2004) советский и российский композитор, дирижёр, пианист, кинорежиссёр, писатель

„Чтобы не запачкать рук, иногда нужно положить на ладонь банкноту.“

Станислав Ежи Лец (1909–1966) польский поэт, философ, писатель-сатирик и афорист XX века

„Солнце моё, взгляни на меня: моя ладонь превратилась в кулак…“

Виктор Робертович Цой (1962–1990) советский рок-музыкант, автор песен и художник

„Богу тоже иногда звонят скучные инвесторы, или приносят толстенные отчёты, или слишком долго готовят кофе — Он тогда сидит, указательным и большим разминает веки, или просто ложится Себе в ладони измученным, пористым лицом, и пытается вспомнить какой–нибудь детский стишок дурацкий, или песенку, чтобы не было так тоскливо, и что–то вертится на языке у Него, в рифму, нелепое, но смешное — и тогда у Него сочиняемся мы.“

Вера Николаевна Полозкова (1986) русская поэтесса, актриса

„А бог нас покупает пачками, как валидол,
(ему нас без рецепта отпускают),
по одному выдавливает на ладонь
и под язык кладёт, и ждёт.
Не помогает…“

Елена Касьян

„Слышал ли я хлопок одной ладони? Много раз в детстве, когда мама шлепала меня по попке. Я думаю, что поэтому и стал буддистом.“

Виктор Олегович Пелевин (1962) русский писатель

„Для каждого из нас самое главное лекарство всегда — забота и объятия того, кто нас любит по-настоящему. И ты сам всегда можешь оказаться рядом с тем, кто сейчас слаб. Подойди, обними, погладь по голове. Возьми в свои руки озябшую ладонь и согрей её. Просто будь рядом… Это останется в сердце на всю жизнь. Я знаю…“

Екатерина Сиванова (1973)

„Вот у меня на руке — на ладони — линии. И я знаю, что здесь есть линия жизни, линия сердца, линия ума. Я ничего в этом не понимаю, я не умею их читать. Но если в них поверить, то значит, на моей ладони можно найти моих друзей, которые пожимали мою руку. Здесь есть мои сильные переживания. Мои события. Большие события пролегли глубже, маленькие почти не видны. Где-то здесь — мои детские мечты. Здесь — мои главные решения. Здесь даже то, что мне сделать не удалось. Здесь то, чем я горжусь. И то, за что мне стыдно. Посмотри: здесь моя жизнь. В этих линиях.
Возьми меня за руку.
И если поверить, что все эти черточки и линии не случайны, то среди них можно найти год, день и час, когда я родился. Мой родной город, мои первые шаги, моих родителей, мою первую робкую любовь, мои страдания и радости, мою ложь, которую мне удалось скрыть. И боль от того, что обманывали меня.
Здесь дорогие мне люди, здесь дела, которые мне удались и те, на которые сил не хватило. Здесь мною прожитое. И даже говорят, что среди этих линий есть будущее. А если это так… Если это так, то где-то среди этих линий уже есть ты. Я не умею читать эти линии. Вот они. Здесь я весь.
Возьми меня за руку.“

Евгений Валерьевич Гришковец (1967) российский прозаик, драматург, режиссёр, актёр, музыкант

„Что если.. шепот. Слышите? Прислушайтесь. Но приложите ухо не к стене и полу, А к своей ладони. Быть может ваше второе «Он» тоже сколыхнулось и ему есть что сказать. Быть может, он был рождён бегуном, но вынужден сидеть в соцсетях и обновлять страницу в жажде общения.“

Мигель Грейс (1987)

„Давай друг друга трогать,
пока у нас есть руки,
ладонь, предплечье, локоть,
давай любить за муки,
давай друг друга мучить,
уродовать, калечить,
чтобы запомнить лучше,
чтобы расстаться легче.“

Vera Pavlova (1963)

„Когда сталкиваешься с горюющим, утешай кратко, так как рана кровоточит даже тогда, когда к ней прикасаются ладонью.“

Юлий Виктор

„Пой свои песни, пей свои вина, герой.
Ты опять видишь сон о том, что всё впереди.
Стоя на крыше, ты тянешь руку к звезде,
И вот она бьётся в руке, как сердце в груди.
Что теперь делать с птицей далёких небес,
Ты смотришь сквозь пальцы, но свет слишком ярок и чист,
И звезда говорит тебе: «Полетим со мной!»,
Ты делаешь шаг, но она летит вверх, а ты вниз.
Но однажды тебе вдруг удастся подняться наверх,
И ты сам станешь одной из бесчисленных звёзд,
И кто-то снова протянет тебе ладонь,
А когда ты умрёшь, он примет твой пост!“

Виктор Робертович Цой (1962–1990) советский рок-музыкант, автор песен и художник

„Слышал ли я хлопок одной ладони?“

Виктор Олегович Пелевин (1962) русский писатель

„Ты открой глаза, мы с тобой совсем друг на друга не похожи.
Я мечтаю жить без забот, а ты думаешь: "Это невозможно".
Но, мы день и ночь вдвоем. Слышишь? Мы поем, когда мы рядом.
Это солнце - для тебя, а мне - подмигивает луна.

Мир, в котором я могу оживить, все, что для тебя осталось сказкой.
Дай свою ладонь. Пойдем со мной, и тебе все сразу станет ясно.
Ведь мы день и ночь вдвоем. Слышишь? Мы вдвоем, когда мы рядом.
Это солнце - для тебя, а мне - подмигивает луна.

Припев:
Это Новый год! Эта новая попытка счастье принесет,
В новый мир окно открыто. Нам грустить нельзя!
Сказка вдруг закончилась, но сбылась твоя мечта -
И теперь ты веришь в чудеса.

Пусть нам говорят, что это сон, но может стать легко он явью.
Там моя любовь, мое тепло, и снежинки на ладонях тают.
А мы день и ночь вдвоем. Слышишь? Мы поем, когда мы рядом.
Эта песня - для тебя, а мне - подмигивает луна.“

Нюша (1990) российская певица, автор песен, композитор, актриса

„Она сало сжигала до-талого, без бренно смотрев вдаль, она представляла – как ее фигуру сжимала крепко мужская ладонь.“

FakTyrA (1989) русскоязычный рэпер

„И ещё сильнее, жёстче вдавилась кожа ладони в мягкое, податливое, тонкое, крохотное птичье мясо. Краак — как орех, треснуло тело, сначала брызнула, а потом и потекла кровь, закапала тихонько, розовая, жиденькая. А рука каменная, ещё жёстче и сильнее, и коричневое, розовое мясцо сквозь пальцы выступило…“

Леонид Александрович Латынин (1938) русский поэт и прозаик

„Какое, казалось, было дело сыну летчика Устименки до всего того, что происходило с Соней, с дядей Ваней, с доктором Астровым и другими людьми, пришедшими из другого времени, из мира, который не знали ни Варя, ни Володя, ни их отцы, ни даже их деды? И чего только не делал Володя, чтобы не осрамиться перед Варварой? Он и считал до десяти, и до боли сжимал зубы, и старался думать о постороннем — проклятые, глупые, бессмысленные слезы капали и капали с его носа, и одна даже упала на Варину руку, когда та потянулась за программой. А в последнем акте Володя совсем развалился: он и не считал больше, и не скрипел зубами, он весь подался вперед и зло глядел на человеческие страдания, давая себе какие-то клятвы, стискивая потные ладони и смахивая все время вскипающие слезы…“

Юрий Павлович Герман (1910–1967) русский советский писатель, киносценарист, драматург и журналист

„Трудно понять китайцев и женщин. Я знал китайцев, которые два-три года терпеливо просиживали над кусочком слоновой кости величиной с орех. Из этого бесформенного куска китаец с помощью целой армии крохотных ножичков и пилочек вырезал корабль — чудо хитроумия и терпения: корабль имел все снасти, паруса, нёс на себе соответствующее количество команды, причём каждый из матросов был величиной с маковое зерно, а канаты были так тонки, что даже не отбрасывали тени, — и всё это было ни к чему… Не говоря уже о том, что на таком судне нельзя было сделать самой незначительной поездки, — сам корабль был настолько хрупок и непрочен, что одно лёгкое нажатие ладони уничтожало сатанинский труд глупого китайца. Женская ложь часто напоминает мне китайский корабль величиной с орех — масса терпения, хитрости — и всё это совершенно бесцельно, безрезультатно, всё гибнет от простого прикосновения.“

Аркадий Тимофеевич Аверченко (1881–1925) русский писатель, сатирик, театральный критик

„Алкаши подвижны, издёрганы, суетливы. Алкаши руководствуются чёткой, хоть и презренной целью. Наши же герои полны умиротворения и спокойствия… Помню, спросил я одного знакомого бомжа:
— Володя, где ты сейчас живёшь?
Он помолчал. Затем широко раскинул ладони и воскликнул:
— Я? Везде!..“

Сергей Донатович Довлатов (1941–1990) русский писатель, публицист и журналист

„Времени нет на ошибки, слабости все на ладони“

GRIM Naukograd

„Афоризмы анахронизмы - 2
***
• Она его не любила, но за достоинство очень ценила.
• Молодости мудрость не указ.
• Не все что вижу пою, но все что вижу рисую.
• Я обнимаю её, словно скрипку Страдивари. Сломать боюсь!
• Любовь не терпит профессионализма.
• Вино дурманит, веселит и расслабляет — голод сенсорный утоляет.
• Любовница может быть любая — жена достойная, худая.
• Когда физика и духовность сливаются — процесс химический начинается.
• Медузу теплых ладонях не согреть.
• Отцовские чувства — словно нюх у собаки.
• Нервозность и раздражительность — визитная карточка придурка.
• Склочность, как неврастения — шума много, толку нету!
• Мы — то, чего мы заслуживаем!
• Мудрость в красноречии не нуждается.
• Женщины! Не требуйте от современных мужчин большего, чем они могут вам дать — дать они могут вам совсем немного.“

Пётр Цезаревич Квятковский

„Линии на руке…
Снежинки судьба на людскую похожа.
Тает в тёплых ладонях судьбы.“

Пётр Цезаревич Квятковский

„Афоризмы анахронизмы - 2
***
• Она его не любила, но за достоинство очень ценила.
• Молодости мудрость не указ.
• Не все что вижу пою, но все что вижу рисую.
• Неважно что.
Важно как и зачем!
• Я обнимаю её, словно скрипку Страдивари. Сломать боюсь!
• Любовь не терпит профессионализма.
• Вино дурманит, веселит и расслабляет — голод сенсорный утоляет.
• Любовница может быть любая — жена достойная, худая.
• Когда физика и духовность сливаются — процесс химический начинается.
• Медузу теплых ладонях не согреть.
• Отцовские чувства — словно нюх у собаки.
• Нервозность и раздражительность — визитная карточка придурка.
• Склочность, как неврастения — шума много, толку нету!
• Мы — то, чего мы заслуживаем!
• Мудрость в красноречии не нуждается.
• Женщины! Не требуйте от современных мужчин большего, чем они могут вам дать — дать они могут вам совсем немного.“

Пётр Цезаревич Квятковский

„«Улыбка в человеке может быть отвратительна, если в ней не будет искренности. Человека выдаст всё, если в нём живёт зло, даже наружная весёлость. Беззлобного, бесхитростного человека почувствуешь сердцем, душа распознает в нём честность, он словно окажется у тебя на ладони. Всё будет с таким человеком добродушно и по-настоящему неотразимо»“

Владимир Болтунов книга "Была ли полезна для тебя жизнь"

„В моих ладонях - сердце твоё.
В твоих глазах - моё отражение!“

Пётр Цезаревич Квятковский

„Прекрасен мир — в глазах любимых наших.
Душевен мир — в ладонях наших матерей!“

Пётр Цезаревич Квятковский

„Когда я впервые услышал о твиттере, я подумал, что это самая отвратительная вещь на земле — твоя личная жизнь у всех как на ладони.“

Фли (1962)

„Он провел лучом по серии картинок, которая привела его к стене, также раскрашенной, но совсем другой рукой. Здесь уже речь не шла ни о каких копиях. Картина на стене была такой огромной, что Клему пришлось несколько раз провести фонариком из конца в конец, прежде чем ему открылось все ее великолепие. Было совершенно ясно, что одержимая филантропическими идеями группа живописцев-монументалистов взвалила на себя задачу по украшению этого подземного мира, и результатом их работы стал фантастический пейзаж с зелеными небесами, простреленными молниями ослепительно желтого, под которыми простиралась желто-оранжевая равнина.На песке возвышался окруженный крепостными стенами город с причудливыми шпилями. Краска в лучах фонарика ярко блестела, и, подойдя поближе, Клем обнаружил, что монументалисты закончили свои труды совсем недавно. Стена до сих пор была липкой…Они потрудились над каждой доступной стеной в округе, создав целый парад ослепительных образов, многие из которых были куда более странными, чем пейзаж с зеленым небом. Слева от Клема был человек с двумя сложенными руками вместо головы, между ладонями которого плясали молнии. Справа — семейка чудиков с волосатыми лицами.
Дальше виднелся горный пейзаж с фантастическим довеском в виде нескольких обнаженных женщин, парящих над снегами, а пониже — усеянная черепами степь, на горизонте которой паровоз выплевывал дым в ослепительное небо. Еще пониже был остров, окруженный морем, по которому бежала одна-единственная волна, а в пене этой волны проступало чье-то лицо.
Все это было изображено в той же страстной спешке, что и первая картина,но от этого живопись только обретала нетерпеливость наброска и становилась более мощной в своем воздействии. Возможно, дело было в его утомлении или просто в необычном местонахождении этой выставки, но на Клема она произвела сильное и странное впечатление. В картинах не было ничего фальшивого и сентиментального. Они были как бы окнами, открытыми в сознания незнакомцев, и он почувствовал радостное возбуждение, обнаружив там такие чудеса.“

Клайв Баркер (1952) британский писатель-фантаст, режиссёр и сценарист

„Пассаж «Идиллия мира».
Погоды на Украине, как должное на празднике, стояли загадочно великолепные. Ночь была безнадежно темна и очаровательно безумна: ветер задумчиво стих, воздух романтически прозрачен, а память подозрительно свежа. Из окна, как на ладони, виден весь ночной шахтерский поселок городского типа с его черными покосившимися крышами и струйками отравленного дыма, идущими из труб, нечищеных сто лет.

За столом сидит хозяин - криворожский хохол из запорожских казаков, сильно смахивающий на еврея. А еды, кроме воблы и пива в доме нету никакой. Утром домочадцам даёт хлеба, в обед каши и к вечеру тоже хлеба. А чтобы дать зеленого чаю, черного кофию, сала, водки или борща, так нет, только сам уплетает. Весь хлеб съел, водку рукавом занюхал, а сало в платок завернул и за пазуху спрятал. Оглядел всех и говорит: «Ну, всё, ось це я наевся. Пойду-ка я с сумой по миру счастье искать».

Черное небо было нелепо усыпано мигающими звёздами, а развалины домов - осколками подбитых беспилотников. Тут и там видны черные, надломленные и посеченные шрапнелью деревья, слегка посеребрённые инеем химических выбросов местного металлургического комбината. На всем пути торчали груды бетона разбитых бомбами панелей, кучи мусора и хлама. В асфальте давно не ремонтированной дороги тускло поблескивали зеркальные слезы луж.

Дорога за кордон показалась скатертью. Бедного хохла с сумой по миру везде как коренного украинца встречали. Млечный Путь вырисовывался так четко и ясно, как будто его перед праздником Успения Святой Богородицы помыли шампунем.“

Геннадий МОСКВИН

„Пять братьев родились в тиши –

На ладони живут от рожденья.

У каждого – путь, и свои рубежи,

И общее предназначенье.


Старший – большой, как опора всего,
Надёжный, как корень у дуба.

Он знал своё дело – держать, быть щитом,

И был без упрёка и груба.


Второй – указующий, будто рассвет,

Всегда устремлённый на выше.

Он знал: показать – не значит, что вслед,
Но всё же указывал свыше.


Средний – высокий, неловкий порой,
Попадал он в беду чаще всех.

Он был не гордый – но шёл за мечтой,

И даже в беде не терял свой смех.


Безымянный – четвёртый, тихонько молчал,

Он кольца носил и секреты.

Он ближе к сердцу других был, встречал

И боль, и любовь, и ответы.


Мизинец – последний, но вовсе не слаб.
Он мал, но безмерно важен.
В нем скрыт завершающий, тайный масштаб,
Он в общем союзе отважен.

Разные судьбы, разный размах,
Но в час, когда станет туго,
Пять братьев сжимаются в крепкий кулак,
Чувствуя кожей друг друга.“

Эдик Чобанян