Цитаты о сердце

страница 19

„При современном капиталистическом строе наиболее страдающим, наиболее приниженным классом является пролетариат. Ему, как классу угнетенному современной формой производства, вполне естественно выставлять на своем знамени: уничтожение современного экономического режима и замену его новым, не оставляющим более места для классовой розни и эксплуатации человека человеком. Таким образом выходит, что пролетариат, преследуя не абстрактную, а чисто классовую цель, вместе с тем служит и интересам человечества в его целом, так как, борясь за свое социальное освобождение, за изменение в свою пользу экономических отношений, пролетариат ведет за собою и все человечество в новый, более совершенный социально-экономический фазис. В настоящее время нет и не может быть другого класса, чей социально-экономический идеал отвечал бы потребностям всего человечества в той мере, как это делает идеал, созревший в умах и сердцах рабочих.“

„Люблю до последней возможности. Все женщины делятся на идущих на содержание и берущих на содержание. Я принадлежу к последним. Не получить жемчуга, поужинать на счёт мужчины и в итоге — топтать ногами — а купить часы с цепочкой, накормить и в итоге — быть топтаной ногами. Я не любовная героиня. Я по чести — герой труда: тетрадочного, семейного, материнского, пешего. Мои ноги герои, и руки герои, и сердце, и голова…“

„Сердце юноши судорожно сжалось, едва он переступил порог, но он не обратил на это внимания, столь необычайно и поразительно было то, что открылось его глазам. На деревянных полках рядами стояли склянки, наполненные прозрачной жидкостью, и в каждой заключено было чьё-нибудь сердце; ко всем склянкам были приклеены ярлыки с именами, и Петер их с любопытством прочёл. Он нашел там сердце окружного начальника из Ф., сердце Толстяка Эзехиля, сердце Короля Танцев, сердце старшего лесничего; были там и шесть сердец хлебных скупщиков; восемь сердец офицеров-вербовщиков, три сердца ростовщиков, — короче говоря, это было собрание наиболее почтенных сердец из всех городов и селений на двадцать часов пути окрест.
— Смотри! Все эти люди покончили с житейскими заботами и треволнениями, ни одно из этих сердец больше не бьется озабоченно и тревожно, а их бывшие обладатели чувствуют себя превосходно, выставив за дверь беспокойного жильца.
— Но что же у них теперь вместо сердца?“

„Таков Ведающий сокровенное и явное, Могущественный, Милосердный, Который превосходно создал все, что сотворил, и начал создавать человека из глины, затем создал его потомство из капли презренной жидкости, затем придал ему соразмерный облик, вдохнул в него от Своего духа и даровал вам слух, зрение и сердца. Но как мала ваша благодарность!“

„Волнует то, что с душами нашими происходит что-то непонятное — духовности в обществе становится всё меньше. Моё сердце болит от того, что земля наша страдает — не обрабатываются бескрайние поля, заброшены деревни… Перестали существовать многие гремевшие на всю страну сельхозпредприятия. Огромные площади, которые могут давать урожаи, пустуют и зарастают бурьяном — это же преступление. Имея такие богатства, питаемся непонятно чем. У нас необыкновенно хороший, добрый, отзывчивый и трудолюбивый народ, его нельзя развращать, ориентируя на пособие по безработице. Человек в здоровом обществе должен найти себя и максимально реализоваться в профессиональной сфере, работая на радость себе и людям. Сейчас люди в большинстве своём стали ориентироваться на деньги, а не на призвание, не на зов души и сердца — это плохо и меня очень беспокоит.“

„Эта боль — в сердце артиста — с рождения. И мужество, и любовь к жизни тоже. Зрители это чувствуют.“

„Нравится ли мне война? Война - это смерть, страдание и кровь. Это никому не может понравится. Но это моя война, как и миллионов украинцев. Это моей стране был брошен вызов. Это мне плюнули в душу и в сердце подонки, которые пришли сюда убивать мою нацию, пользуясь ситуацией, когда страна не могла себя защитить. Поэтому пока у меня будут силы - я буду делать все, чтобы очистить страну от этой все уродующей вокруг себя грязи.“

„Если следовать эволюции безо всякой смелости и большого сердца, то очень скоро препятствия и неудачи надломят тебя, сделают пессимистом – и тогда в отчаянии захочешь всё бросить, чтобы отойти в сторону… Именно поэтому у всякого человека действия так важна воля, сила духа – она должна как минимум соответствовать его эволюционному потенциалу. Сила руки не может быть меньше замаха руки!“

„Константин приехал часов в десять, огорчённый, возмущённый до крайности. Вести, привезённые им, привели нас в ещё большее негодование. Легче было бы перенести такой удар, если бы это совершилось вследствие необходимости, если бы мы уступили силе, превосходству врагов; но когда это всё даром; когда, напротив, мы одержали победу, отбив их почти на всех пунктах, и после этого по соображениям какого-нибудь Горчакова отдали Севастополь, не только Севастополь, но всю славу, всё значение России, честь и целость нашей земли, всё её будущее, все её предания, наследственное влияние её на востоке; когда даром были в продолжение года все её успехи, неимоверные труды и самопожертвования, до сих пор увенчавшиеся полным успехом, всех беспримерных защитников Севастополя, это невыносимо, возмутительно! Овладевает такое безотрадное, бесполезное сожаление, невыносимо болезненное чувство, с полным сознанием невозможности отвратить зло… Безнадёжность полная в будущем! Изнемогаешь под тяжестью всех этих ощущений; невыносимо бывает — не знаешь что делать, днём и ночью всё то же, беспрестанно то же, и то же, и сердце болит от тоски! Тяжёлые, тяжёлые времена! О, дай Господи, чтобы они были непродолжительны, чтобы эти тяжкие испытания, посылаемые нам за грехи наши, принесли благодатный плод, обратили бы нас к Тебе!“

„Не прошло и несколько минут, как из женской половины через двор прошло несколько женщин; с бьющимся сердцем Джансеид различил позади медленно и важно шедшую, опираясь на посох, мать Хаджи Ибраима. Впереди была его жена с шампурами, с которых дымился шашлык. За нею служанки несли подносы с просом и рисом, чашки с хинкалом и соусами, сильно приправленными чесноком. Позади какая-то рабыня тащила целую гору чуреков.“

„Но ты не прав, выдумав, будто я тебя не понимаю или недооцениваю. Ни то, ни другое. Я отдаю должное твоему сердцу, твоей нравственности. (…) Это объясняется исключительно верой в твою высокую нравственность, и, благодарение богу, я продолжаю в это верить. Но вера не делает меня слепым и я складываю оружие только из-за усталости. Верь всегда и никогда не сомневайся в том, что ты занимаешь большое место в моём сердце и являешься одним из сильнейших рычагов моей жизни.“

„Не оправдывай себя ссылками на свой характер. Не обвиняй природу. Она поступила с тобой как любящая мать. Она дала тебе достаточно сил, к тому же человек наделен волей. Но при малейшей буре всецело отдаваться во власть горя, при каждом страдании обнажать своё разбитое сердце и этим самым разбивать сердца любимых людей – это ты называешь поэзией? Избавь нас бог от этого прекраснейшего из всех даров природы, если таково его непосредственное действие. Нет, только слабость, изнеженность, себялюбие и самомнение побуждают всё сводить к самому себе и заслоняют самые дорогие образы!“

„Твоя карьера, лестная надежда, что ты когда-нибудь прославишь своё имя, твоё житейское благополучие, — всё это не только дорого моему сердцу, всё это — давние, глубоко укоренившиеся иллюзии. (…) Но я могу тебя заверить, что осуществление этих иллюзий не могло бы сделать меня счастливым. Только если твоё сердце останется чистым, если каждое биение его будет подлинно человечным и никакой демонический гений не будет в силах изгнать из твоего сердца самые высокие чувства — только тогда я обрету то счастье, мечтою о котором я живу уже многие годы. В ином случае самая прекрасная цель моей жизни будет разбита.“

„Поразительно, что я, от природы такой ленивый, когда надо писать письма, буквально не могу остановиться, когда пишу тебе. Я не хочу и не могу скрывать, что питаю к тебе слабость. Моё сердце переполняет радость, когда я думаю о тебе и твоём будущем. И всё же я порою не в силах прогонять печальные зловещие, вызывающие страх думы, когда словно молния, вспыхивает в мозгу мысль: соответствует ли твоё сердце твоему уму, твоим дарованиям? (…) А так как в этом сердце явно царит демон, ниспосылаемый не всем людям, то какого он происхождения: небесного или же он подобен демону Фауста? Будешь ли ты, — это сомнение сильно терзает моё сердце, — восприимчив к подлинно человеческому семейному счастью? А с некоторых пор (…) в состоянии ли ты дать счастье своим близким?“

„Мама говорит, что ты баловень счастья. Я не возражаю против этого. Дай Бог, чтобы ты в это верил. По меньшей мере я ни на минуту не сомневаюсь в твоём сердце, в том, что ты искренен, когда с радостью повинуешься своими родителями. Ни в чём другом чрезмерность не является более простительной, чем в этом, и не беда, если здесь сердце берёт верх над головой.“

„Тебе, милый Карл, выпало на долю счастье, какое редко достаётся юношам твоего возраста. Ты в самом начале своего жизненного пути нашёл друга, и притом друга весьма достойного, старше тебя и опытнее. Умей ценить это счастье. Дружба в подлинном, классическом смысле этого слова — прекраснейшая жемчужина в жизни, а в таком возрасте, как твой, — совершенно необходимая для жизни. Лучшим пробным камнем твоего характера, твоего ума и сердца, более того — твоей нравственности, будет то, сумеешь ли ты сохранить этого друга и остаться достойным его.“

„Эта мёртвая тишина почти звенит, я всё ещё не сплю и слушаю свое сердце. Снаружи в бесконечности властвует ночь, в то время, как мои мысли ещё сражаются… Что за путь выбрала моя судьба? Каким путём идти…“

„С тех пор, как апостолы возвестили Евангелие, воскресение мёртвых, Страшный суд и Царство Божие, христианские ценности наполнили жизнь смыслом для многих. Эти ценности стали содержанием жизни преподобных. За них умирали мученики. Им отдавали сердце многие христиане разных эпох — учёные, поэты, художники. Для многих поколений христианские ценности были надеждой и радостью.“

„Наше время, изобилуя открытиями в химии, механике и физике, навело многих талантливых, но несчастных художников на мысль, что оные открытия есть вещь замечательная и вечная. Повинуясь слабому сему рассуждению, отроки и старцы не токмо философию, но и сердце человеческое забыли. Почитая себя пупом вселенной, <…> Храм Аполлона и Деметру презрели.“

„Да, ручонки действительно подрагивали… Бессонная ночь, нестандартное решение (это же вам не высморкаться!), пресс-конференция, на которой я должен объявить, что Горбачев болен. Но у меня нет никакого документа о его болезни. У меня была обычная человеческая реакция. Что я, робот, что ли? Сижу перед миллионами советских людей, перед всем миром и в ответ на вопрос, чем болен президент, ничего сказать не могу. Естественно, я волновался. А вот если бы не волновался и сидел как истукан, то было бы ясно: пора стреляться. Я же живой человек и до сих пор каждый день пропускаю через свое сердце все эти события.“

„Кино мне напоминает сиамских близнецов, сросшихся животом, то есть объединённых низшими жизненными потребностями, но с разными сердцами, то есть разъединённых в их высших эмоциональных потребностях. Первый из этих братьев — киноискусство, второй — кинопромышленность. Требуется хирург, который бы разделил двух братьев-врагов, не убив их, или же психолог, который бы смягчил несовместимость двух сердец.“

„Я вообще не могу понять, как можно молится по книге, это говорит, что человек своими мозгами хочет достигнуть Бога, или заученными словами, молитва должна исходить из самой глубины сердца, и не важно, что говорят уста. Есть внутри огромная потребность и ее может восполнить только Бог и никто другой, ему не надо слов, ему нужно сердце, в которое он смотрит. Слова нужны когда ты славишь и прославляешь его, потому что слава идет из осознания которое в голове, человек уже понимает, что сделал для него Бог и поэтому славит его, осознавая все его деяния. Всех Благ.“

„Жестокость <…> красной нитью проходит через всю историю человеческой расы. Она всюду, куда ни посмотри, на каждой странице официальных летописей. Человеку мало просто убить, он стремится привнести в этот процесс множество мучительных излишеств. Мальчик отрывает крылышки у мухи или привязывает банку к хвосту собаки. Ассирийцы свежевали тысячи пленников, сдирая с них кожу заживо. <…> Ацтеки вырезали сердца у живых жертв с помощью тупого каменного ножа. Саксы опускали людей в змеиные ямы или сдирали кожу с живых и натирали солью трепещущую плоть.“

„Писатели Советской страны были, есть и будут верными помощниками партии, её опорой во всех начинаниях. Политика Коммунистической партии, гигантская кипучая деятельность ленинского Центрального Комитета партии, его Политбюро, Генерального секретаря ЦК КПСС товарища Леонида Ильича Брежнева вызывают в наших сердцах горячее чувство одобрения, поддержки, рождают новый прилив творческой энергии, укрепляют решимость отдавать все свои силы, способности, всю свою жизнь торжеству победоносного учения марксизма-ленинизма, полному исполнению планов и предначертаний Коммунистической партии. Советская литература в борьбе за коммунизм и её задачи в свете решений XXV съезда КПСС (доклад на VI съезде писателей СССР).“

„Была такая песня у нас… Я пел, что во мне живут четыре времени года. Первое постоянно влюбляется, теряет голову… Второе мотается по миру: Лондон, Нью-Йорк, Москва, Рига — и не может найти себе место. Третье завистливое, смотрит как куснуть у другого немножко сыру… А четвёртое молчит. И давайте оставим его в покое! Я думаю, что важно примирить в себе все четыре, чтобы быть счастливым! В хаосе не терять голову, помнить о главных принципах жизни, о любимых людях, о том, что говорит сердце. Надо найти время поговорить с собой: утром немножко и вечером чуть-чуть. И тогда ты весь день будешь собой. И сам себе ты очень понравишься!“

„Сокровище благого пути можно обрисовать в нескольких строчках. 1. Приемлешь всю полноту традиции. 2. Приемлешь благодать Христа через храмовые таинства. 3. Устанавливаются в сердце динамичные отношения привхождения и отнятия Святого Духа. 4. Душа чает встречи с Живым Богом. Сокрушается о грехах и просит у Господа, чтобы очистил её, — чаяние душевного порядка, распинается в миру… 5. Приемлются полностью ТРАДИЦИЯ, ЦЕРКОВНОСТЬ и ПОКАЯНИЕ — эти три основных православных столпа. Требуются: огонь ревности, полнота свидетельства и чистота пути. Должно ревновать о стяжании Духа. Если в сердце нет живых отношений с Богом на уровне печати Духа, душа деревенеет.“

„Сколько же должен пройти человек на пути своём мытарств и западней, чтобы возлюбить распятие со Господом! Свиду ничего, кроме пустыни и крестов, не сулит путь христианский, а какая благодать в сердце! Индусы сулят всевозможные блага: дары, силу, знания и прочее — а в сердце смута. По плодам сердечным суди! Царствие Господа не от мира сего. Да и что задерживаться в этом лагере для перемещенных лиц, где генералы и денщики носят единую униформу, тело человеческое, и генерал состоит в услужении у денщика, — столь поразителен искупительный закон этой планеты. Здесь ли до пристойности, здесь ли мыслима нравственность? На очень внешнем уровне! Наше дело — безумие во Господе. Кто человек? Больной, и болезнь психическая излечивается безумием любви во Господе: так исцеляется душа. РЕВНОСТЬ, РВЕНИЕ, ОГОНЬ, ПЛАЧ И ЧИСТОТА ПУТИ.“

„Поверяй самого себя каждодневно: что ты посеял на счет будущего века, пшеницу или терние? Испытавши себя, располагайся к исправлению лучшего на следующий день и таким образом всю жизнь проводи. Ежели плохо проведен был день настоящий, так что ты ни молитвы порядочно Богу не принес, ни сокрушился сердцем ни однажды, ни смирился в мысли, ни милостыни или милостыню никому не сделал, ни простил виноватого, ни стерпел оскорбления, напротив же того, не воздержался от гнева, не воздержался в словах, пище, питие, или в нечистых мыслях ум свой погружал, все сие рассмотрев по совести, осуди себя и положись на следующий день быть внимательнее во благое и осторожнее в злое.“

„Многие бури и ураганы потрясают атмосферу и наносят разные крушения, а святой царь Давид изо всего извлекает хвалу Богу. И действия духов злобы поднебесных, подобно бурям, потрясают души и сердца пребывающих на земле человеков. Нам немощным что теперь делать? Одно средство ближайшее и вернейшее: воздевать руки ко Господу Богу, подобно Моисею в пустыне, где нападала на него вражия сила Амаликова. Всевышнем Богом прейдем стену искушений. С нами Бог. И бояться слишком не должно. Господь силен утишить бурю и подать тишину и мир душам нашим.“

„Добрые чувства молчаливы. Излияния чрез слова ищут более чувства эгоистические, чтоб высказать то, что льстит нашему самолюбию и что может выказать нас, как нам мнится, с лучшей стороны. Многословие в больших случаях происходит от некоего горделивого самомнения, по коему, воображая, что мы слишком многосведущи и что наше мнение о предмете речи самое удовлетворительное, неудержимое испытываем понуждение высказаться и обильною речью с многократными повторениями напечатлеть то же мнение и в сердцах других, навязываясь, таким образом, им в учители непрошеные и мечтая иметь иной раз учениками такие лица, которые понимают дело гораздо лучше учителя.“

„Из глубины ущелья повалило стадо павианов. Мы не стреляли. Слишком забавно было видеть этих полусобак, полулюдей, удирающих с той комической неуклюжестью, с какой из всех зверей удирают только обезьяны. Но позади бежало несколько старых самцов с седой львиной гривой и оскаленными жёлтыми клыками. Это уже были звери в полном смысле слова, и я выстрелил. Один остановился и хрипло залаял, а потом медленно закрыл глаза и опустился на бок, как человек, который собирается спать. Пуля затронула ему сердце, и, когда к нему подошли, он был уже мёртв.“

„К большому сожалению, и с тяжёлым сердцем я вынужден был согласиться с уходом Витье, но надеюсь на его скорое возвращение в наши ряды.“

„Мраморная вдова, слышавшая-таки, особенно после смерти мужа, лаконически деловые признания янки и умевшая различать звуки страсти, несмотря на свое относительное хладнокровие и свято чтимую память о муже, невольно поддалась обаянию этой безумно-страстной песни любви среди океана, на узком мостике покачивающегося клипера. И эта песнь вместе с теплым дуновением ночи словно ласкала ее, проникая к самому сердцу и напоминая, что она еще молода и что жить хочется…
— Послушайте… я рассержусь, если вы еще раз будете говорить такие глупости, — строго проговорила она, хотя совсем не сердилась.“

„Это был невесёлый, молчаливый ребёнок. Его всячески развлекали, задаривали игрушками, стараясь доставить ему удовольствие, но всё это нагоняло на него только ещё большую тоску. Наконец решили не препятствовать более его склонности к учению. И действительно, получив возможность удовлетворить свою страсть, он несколько оживился. Но его тихая, вялая меланхолия сменилась каким-то странным возбуждением, перемежавшимся припадками тоски. Догадаться о причинах этой тоски и предотвратить её было немыслимо. Так, например, при виде нищих он заливался слезами, отдавал им все свои детские сбережения, упрекая себя и огорчаясь, что не может дать больше. Если на его глазах били ребёнка или грубо обращались с крестьянином, он приходил в такое негодование, что это кончалось или обмороком, или конвульсиями, длившимися несколько часов. Всё это говорило о его добром сердце и высоких душевных качествах.“

„Всеобщее и совместное образование представляется необходимым; но следует ли отсюда, что оно должно быть одинаковым для всех? Великая задача заключается в том, чтобы найти такую форму воспитания, которая отвечала бы натуре каждого отдельного человека. А пока будет разрешена эта проблема, старайтесь сами исправлять друг друга. Вы спросите меня, каким образом? Возлюбите друг друга всем сердцем. Тогда нравы станут воздействовать на законы, и вы придёте к уничтожению самого отвратительного и самого безбожного из всех законов – закона возмездия, к уничтожению смертной казни; ведь смертный приговор полагает виновного неисправимым, а небо – беспощадным.“

„Сердце охотника, как порох, взрывается и вдруг сгорает, не оставляя ничего.“

„Бойся думать без участия сердца.“

„Но что, значит, быть музыкальным? Ты не музыкален, если, боязливо уставившись глазами в ноты, с трудом доигрываешь свою пьесу; ты не музыкален, если в случае, когда кто-нибудь нечаянно перевернет тебе сразу две страницы, — остановишься и не сможешь продолжать. Но ты музыкант, если в новой пьесе приблизительно догадываешься, что будет дальше, а в знакомой уже знаешь это наизусть, — словом, когда музыка у тебя не только в пальцах, но и в голове, и в сердце.“

„Истинная свобода состоит в согласии с некоторой святой необходимостью, воспринимаемой нами в постигающем сущность действительности познании, ибо дух и сердце, связанные лишь своим собственным законом, добровольно утверждают необходимое. Если зло состоит в разладе обоих начал, добро может состоять только в совершенном их единении, и связь, соединяющая их, должна быть божественной, ибо они — едины не условно, но совершенно и безусловно.“

„Женщина прекрасная должна занимать вторую ступень; первая принадлежит женщине милой. Сия-то делается владычицей нашего сердца: прежде нежели мы отдадим о ней отчет сами себе, сердце наше делается невольником любви навеки.“

„Учусь терять, учусь встречать…
Жить по любви в полете сердца..
При встрече с бурей повторять:.
Прорвусь!!!!!
Бывало и похуже!“

„В объятиях родных сердце нежится…греется…
Крыльями верными будут они…для души..“

„Есть только женщина одна - ей сердце отдано одной, из женщин разных многих тысяч …
Любви ее колодца не испить до дна, когда я с ней - я принц, а без нее - я нищий.“

„Открыто сердце для любви, пока способно кровь толкать в аорту,
И не измерить то, что чувствует оно, ни на каких весах ни ангелу, ни чёрту.“

„Мужская нежность на слова скупа, редки мужские слезы вкуса соли.
Но не окована броней его душа и сердце не защищено от боли.“

„Стареют тоже соловьи и трели их становятся короче,
Но сердце не унять в любви - оно желает петь и замолчать, как ни проси, не хочет.“

„На свете новизны не счесть, но существует одержимость лишь одна, что была, есть и вечно будет новью.
Нет удивления светлее и сильней, чем сердца удивление любовью …“

„Как двум Галактикам, тебе и мне, судьба навеки повелела разлететься …
Жестокость этой истины проста - её приемлет хладный ум, но, к сожаленью, не приемлет сердце.“

„Наверно только сила смерти сможет до конца
Цепь разрубить, соединившую двух распрощавшихся сердца.“

„Есть только женщина одна - ей сердце отдано одной, из женщин разных многих тысяч …
Любви ее колодца не испить до дна, когда я с ней - я принц, а без нее - я нищий.“

„Проходит всё, и настаёт пора, когда душа любить уже не может,
И сердце окружает как броня, усохшая в клочок, шагреневая кожа.“

„Своим любимым женщины вверяют к сердцу ключ, избранникам души, которым сердце верит.
А у певца слова такие есть, он ими как отмычкой к сердцу женщины любой без приглашений отворяет двери.“

„Самая сладкая месть
- Оставить все как есть:
Слов не сказать упреков,
Полных обид и намеков.
Самая сладкая месть
- Оставить все как есть.
Жить будто все как прежде,
Лишь в сердце умрет надежда.
Самая сладкая месть
- Оставить все как есть.“

„Разлука - это горе и беда, и от судьбы своей, как ни крутись, не отвертеться,
Но позабыть никто и никогда заставить уж вовек не сможет любящее сердце.“

„Я твой голос узнаю из тысячи:
Он любимый, до боли знакомый.
Я его средь других сразу вычислю
Своим сердцем в тебя влюбленным.“

„Что делать мне с собой теперь уже не знаю,
Не различаю больше бодрствую иль сплю,
Мой разум восстаёт и шепчет: "Проклинаю!",
А сердце продолжает говорить: "Люблю!!!"“

„Брожу по кладбищу любви, обители обманутой надежды.
Здесь нет забвения травы и боль терзает как и прежде.
Здесь неспокойные сердца, покинутых, в страданьи бьются.
Сюда не раз придется мне на тризну памяти вернуться…“

„Нас с тобою сжигает, жжёт пламя,
Воспылавшей любви костра.
Меж горящими страстью сердцами
Током чувственным бьёт искра.“

„Прошлогодний снег тает и тает и тает,
Тот что выпал в сочельник, как сон наяву.
Но любовь твоя будет со мною, я знаю,
И я буду любить тебя верно пока я живу.

Туман млечный меня вкруг клубится и пАрит,
Словно в сказке волшебной внезапно проснулися мы…
И глаза твои милые, - те, что сердце моё обожает,
Вижу я пелену сквозь белесой завесы колдуньи зимы.

Хоть Весна и Апрель так далёко далёко, день корОток и длинною кажется ночь…
Но в отличии от тающего снега, любовь наша с тобой никогда не расплавится прочь.“

„Два влюбленных напрямую ведут тайный разговор -
Понимает душа душу, утопает в взоре взор.
Уж прости, что строчки эти безыскусны и просты:
Это не стихи, а песня - смысл ее поймешь лишь ты!

Речь ведут сердца друг с другом на особенной волне -
Частота ее известна только нам - тебе и мне!
Может быть Марс и Венера говорят на тех волнах,
Языком любви про чувства, что не выразить в словах …“

„Когда грустно душе и тоскливо на сердце,
И от будней забот просто некуда деться,
Есть спасенье одно - возвращение в детство.“

„Любовь не имеет ничего общего с сердцем — этим мерзким органом, насосом, качающим кровь. Любовь первым делом сдавливает лёгкие. Глупо говорить: «У меня разбито сердце», нужно выражаться точнее: «У меня сдавило лёгкие.»“

„Василь был востребованный и всеми любимый здесь певец. В первую очередь бросалась в глаза открытость этого человека, его способность легко идти на контакт с людьми. У него был дар внутреннего спокойствия, и он к себе этим очень располагал. Известию о его смерти мы сначала даже не поверили. Об этом сначала сообщили в интернете, и так как там часто бывает непроверенная информация, друзья Василя сначала отнеслись к нему как к ложной тревоге. Когда это подтвердилось, мы все были убиты горем. Не все из нас знали, что он поехал воевать. Он сделал это достаточно скрытно. Это была его личная война, его личный выбор, и он не многих в это посвящал. Я скажу даже больше: французские коллеги и друзья даже не поняли, что происходит. Он этого не афишировал. Мне было известно, что он туда ездит, но были коллеги, которые меня спрашивали, что произошло, как и где его убили. Многие не знали, что он, помимо того что он здесь поет, еще и борется за свободу своей родины. Это были фактически два разных человека. С нами он был очень мягкий, добродушный, но его внутренний стержень, стержень человека, глубоко уязвленного тем, что происходит на его земле, стал проявляться гораздо позже, когда все это началось. Нас он к этому не особенно приближал. Мы знали, что происходит, он с нами говорил, но это, можно сказать, было частью его личной жизни. Он нас от этого оберегал. Единственное, что я заметила, — в определенный момент он стал очень радикальным. Но это было вполне нормально. Видя, что происходит на Украине, нельзя оставаться равнодушным. Здесь об этом говорили абсолютно все: агрессия, которая случилась на Украине, шокировала и задела абсолютно всех. Но мы не думали, что Василя она задела в такой степени. Он жил одним днем. Как артист, он был человеком очень пылким. Он шел за пылкостью сердца, был человеком не разума, а чувств и делал то, что подсказывали ему чувства. Он здесь устраивал очень много митингов, демонстраций в поддержку Украины, акций протеста, но в определенный момент этого ему стало недостаточно. Он должен был быть сам на передовой. Что он и сделал. Для меня было шоком увидеть его последние записи, где он поет с автоматом в руке. Для меня это был нонсенс. Потому что я его видела с нами, в компании, на пляже, улыбающимся. И видеть его с автоматом в руке было для меня шоком. Я к этому образу не могу даже привыкнуть. В нем чувствовалась натянутая пружина, которая могла взорваться в любую минуту. Это натяжение стало чувствоваться в последние месяцы, видимо все это в нем накипало очень долго.“

„Мне хотелось быть генералом только ради того, чтобы она с замиранием сердца прочитала в газете мою фамилию: «Генерал Гауф отличился в последнем бою, в сердце ему попало восемь пуль — но он остался жив.»“

„Когда я пришёл на профессиональную сцену, мне говорили: ты должен знать то, о чём поёшь. И я старался… Но как-то с этим ничего не получалось — не пропускалась песня ни через разум, ни через сердце. А вот с «Горячим снегом»…Помните? Танк и человек. Жуткое противостояние. Мурашки пошли по телу… Теперь-то доподлинно знаю: если твои мурашки не метнутся к слушателю, значит так, без крови спел, не творчество это — полухалтура…“

„И сердце уж больше не хочет восторга,
И сердце не смеет мечтать о любви.
Изранено, — молча трепещет в крови:
Изныло оно от постыдного торга.“

„Тихо прощается всем ненавидящим.
Всё забывается сердцем невидящим.“

„Все безнадежные усните без боли:
Где-то есть нежные просторы воли.
* Счастье — не здешнее. Солнце — не жгучее.
Духи безгрешные любят — не мучая.
Сладкою ласкою забвение веет.
Вечною сказкою мгновение реет.
* Тихо прощается всем ненавидящим.
Всё забывается сердцем невидящим.
Радость безбрежная бесстрастья и воли...
Все безнадежные усните без боли!“

„И никого в этот миг не люблю я.
Сердце безмолвно, и воля уснула.
Вечно б лежать — не томясь, не тоскуя,
В мягких объятьях весеннего гула!“

„Наш господин, наш шейх, имам, великий ученый, знаток, море, довод, весьма понятливый человек, муфтий мусульман, сердце преподавателей, остаток муджтахидов, водоем городов Аллаха, Ахмад Шихабуддин ибн Хаджар аш-Шафии“

„… во время последнего несчастного перелета (Петербург — Москва) показал Уточкин с великолепной стороны свое открытое, правдивое и доброе сердце. Тогда — помните?“

„Если Бог есть Любовь, то невозможно не познавать Бога, иначе Он не есть Любовь. Это проистекает из того, что нам открыто Евангелием, открыто Христом. Нам открыт путь к Богу, который есть Любовь. Дать Ему рациональное определение невозможно, это понятно. Когда мы говорим: «Бог есть Любовь», мы понимаем, что любовь можно понять по-разному, но мы не даем ей жестких определений, потому что понимаем и то, что мы не сможем их дать. Тут опять же на уровне интуиции и духовного опыта мы апеллируем ко внутреннему опыту, к сердцу человека.“

„На первом показывании 2-го действия «Сорочинской» я убедился в коренном непонимании музыкусами развалившейся «кучки» малорусского комизма: такою стужей повеяло от их взглядов и требований, что «сердце озябло», как говорит протопоп Аввакум. Тем не менее я приостановился, призадумался и не один раз проверил себя. Не может быть, чтобы я был кругом не прав в моих стремлениях, не может быть. Но досадно, что с музыкусами развалившейся «кучки» приходится толковать через «шлагбаум», за которым они остались.“

„А тот, кто утвердил сердце своё духом премудрости и разума, дерзновенно Богу скажет: «Боже мой, даруешь ли что мне? Благодарю. Отнимаешь ли? Не рыдаю». Таков один посылаемым от Бога даром сладко наслаждается. Мудрый Анаксагор, потеряв сына, сказал: «Он на то родился, чтобы умереть.»“

„Молодой человек, который в двадцать лет или даже раньше, прочтя Достоевского, не был бы потрясен «до мозга костей», не был бы ранен как будто в самое сердце, не ходил бы сбитый с толку, недоумевающий, измученный тысячью сомнений, такой молодой человек должен бы внушить недоверие. Конечно, не о всех молодых людях речь. Существуют прекрасные, добрые, честные молодые люди, так сказать «спортивного» склада, с которых никакие потрясения не спросятся. Но я говорю о тех, с которых «спросится.»“

„Любовь — это боль, любовь — это шрамы, любовь — это раны и отметины на сердце, если оно не огрубело
И не закалилось так, чтобы выдержать столько боли.“

„Дитя Моё, [http://knigi.mirotver.ru/kng/150203.htm пророк Мухаммед], которому как великому пророку поклоняется едва ли не треть верующих земли, вхож в Нашу Скинию Брачного чертога. Я и Господь сегодня с радостью принимаем его к Своему сердцу, к Своей трапезе, и свита ангельских чинов вокруг Нас ликует, сообщая нам о приближении Мухаммеда и огромного воинства, собранного великим сим пророком. Но и мусульманам предстоят прозрения в грядущий век, и мусульманский мистицизм, духовность и практический путь в кризисе.“

„Христианская проповедь не в том, чтобы излагать Божественные знамения, имевшие место 500 и 1000 лет назад. Тайно, внутренне — кровь проливай, проповедуя! Иначе сердце солжёт, и не будет результата. Сейчас только так обращаются в веру — чужою кровью, пролитой за грехи крещаемого. Этим сораспнёшься со Господом: проливая вместе с Ним кровь свою за ближнего.“

„Нет ничего бескорыстнее детской дружбы… Если проследить начало её,её истоки, то в большинстве случаев наткнёшься на самую внешнюю, до смешного пустую причину её возникновения: или родители ваши были «знакомы домами» и таскали нас, маленьких, друг к другу в гости, или нежная дружба между двумя крохотными человечками возникла просто потому, что жили они на одной улице или учились оба в одной школе, сидели на одной скамейке — и первый же разделённый братски пополам и съеденный кусок колбасы с хлебом посеял в юных сердцах семена самой нежнейшей дружбы.“

„Закрыв глаза, позволь себе только одно, осознавать и чувствовать. За физической немощью огромная сила духа, за маленьким ростом большое сердце, тот, кто видел смерть учиться жить! От нашего доброго поступка зависит спасение чей - то жизни, пора поверить в себя, чтобы спасти других. Видь и чувствуй, там, где другие, будучи зрячими, ходят слепыми. Реальность - это то, чем мы живём, а не та обыденность, о которой говорят люди. Видь и чувствуй, даже когда другие закрывают свои глаза, чтобы отгородиться от жизни. Молись даже если другие безбожничают и не верят в светлые силы, главное, что ты в них веришь!“

„Сколько грядёт ещё, Мы не узнаем
Ливней, морозов, Ярости, зла….
Новая жизнь побеждается всегда,
Сердцем согретая, верой укрытая
Чистая, новая - нам не знакомая…“

„Нужно иметь каменное сердце, чтобы читать смерть маленькой Нелл без смеха.“

„Наш человек, будет убеждать нас в своей любви, до тех пор, пока мы не поверим ему и убирать шипы из нашего сердца!“

„Ревность никогда не удовлетворяет ничем, кроме всеведения, которое обнаружило бы самую тонкую складку сердца.“

„Сердце христианства - это миф, который также является фактом.“

„Великая поэзия не нуждается в переводчике, кроме отзывчивого сердца.“

„В моем сердце есть синяя птица, которая хочет выбраться, но я слишком жесток для него.“

„Если вдруг тебе одиноко,
Если вдруг не хватает тепла
Дарю тебе солнца лучик!
Так оттает твоя душа…
Пусть наполнится сердце силой..
И дышать станет легче уже,
Мы поможем друг другу выжить!
Будем вместе всегда и везде..
Переживём эти мрачные будни..
Птицей гордую перелетим,
Потому что солнца лучик,
в этом мире совсем не один…“

„Спасибо Вам, Врачи
За Ваше сердце!
За Ваши руки, помощь и добро!
За Ваш нелегких труд и веру,
что впереди ВСЕ будет хорошо!!!!!“

„Все будет хорошо – а как же по – другому?
В душе у каждого из нас тепло Христа.
Любовь и радость воцарятся снова,
И на любой вопрос, он нам ответит..Да
Его увидишь, утром на рассвете.
Его услышишь, в тишине ночи..
Его поймешь, ответным стуком сердца,
Он здесь, везде - Ты в души загляни…“

„Первым из них является «таяние», которое противоположно замораживанию. Потому что вещи, которые заморожены, тесно связаны друг с другом, чтобы их было трудно проколоть. Но любовь заключается в том, что аппетит приспособлен к тому, чтобы получать любимое добро, поскольку любимый объект находится в любовнике ... Следовательно, замерзание или ожесточение сердца - это склонность, несовместимая с любовью: в то время как таяние означает смягчение сердце, посредством чего сердце показывает себя готовым к входу любимого.“

„Чтобы стать для кого - то авторитетом нужно стать другом, а чтобы быть человеку другом нужно мудрость в сердце иметь и ещё много других хороших качеств. Нельзя стать другом через деспотизм, или внушая страх, не получится стать, авторитетом измарав свои руки в крови, или подавая человечеству дурной пример!“

„Я считаю, что каждому человеку отведено конкретное количество ударов сердца. Я не намерен потратить ни одного удара впустую, просто занимаясь упражнениями.“

„Блажен, кто предков с чистым сердцем чтит.“

„Любить вообще значит быть уязвимым. Любите все, что угодно, и ваше сердце непременно будет скручено и, возможно, разбито.“

„Омраченные и стыдящиеся, вышли Эдвига и Адельстан от графа, но радость любви все же ликовала в их сердцах.
Сначала оба они были счастливы. Но скоро и Эдвигу и Адельстана утомили ласки по чужой воле, ибо любви ненавистно всякое принуждение, — и утомили даже до взаимной ненависти. И оба они стали помышлять о том, как бы избавиться им от сладких, но тягостных оков любви, повелеваемой господином.
«Убью графиню!» — думал Адельстан.
«Убью пажа!»“

„Ванда надписывала конверт. Вдруг ей стало неловко и жутко. Она подняла голову, — все подруги смотрели на нее с тупым, странным любопытством. По их лицам было видно, что есть еще кто-то в комнате. Ванде сделалось холодно и страшно. С томительной дрожью обернулась она, забывая даже прикрыть конверт. За ее спиной стояла Анна Григорьевна и смотрела на ее тетради, из-под которых виднелось письмо. Глаза ее злобно сверкали, и клыки страшно желтели во рту под губой, вздрагивавшей от ярости.
Ванда сидела у окна и печально глядела на улицу. Улица была мертва, дома стояли в саванах из снега. Там, где на снег падали лучи заката, он блестел пышно и жестоко, как серебряная парча нарядного гроба.
Ванда была больна, и ее не пускали в гимназию. Исхудалые щеки ее рдели пышным неподвижным румянцем. Беспокойство и страх томили ее, робкое бессилие сковывало ее волю. Она привыкла к мучительной работе червяка, и ей было все равно, молчит ли он или грызет ее сердце. Но ей казалось, что кто-то стоит за ней, и она не смела оглянуться. Пугливыми глазами глядела она на улицу. Но улица была мертва в своем пышном глазете.
А в комнате, казалось ей, было душно и мглисто пахло ладаном.“

„Ты хочешь это знать, Жюльен [сын Джо Дассена]? Я тебя понимаю. Мне, наверное, трудно будет тебе все объяснить, так как твой отец был сложной натурой! По крайней мере, я попробую тебе рассказать. Иногда больно будет и тебе, и мне. Некоторые эпизоды могут тебя ранить. Но чтобы понять твоего отца, тебе надо их знать. Джо в жизни очень везло…и очень не везло. Я тебе расскажу и о том, и о другом, если хочешь. Чтобы открыть свою память и сердце, я подождал, пока ты вырастешь и попросишь меня об этом. Пришло время после стольких лет молчания прославить того человека, который пока лишь только знаменит.“

„… Горький, учась всю жизнь, достиг вершины человеческого знания. Образованность его была всеобъемлюща. Она опиралась на память, являвшуюся у Горького одной из самых удивительных способностей, когда-либо виденных у человека. В мозгу его и сердце — всегда творчески возбужденных — впечатались книги, прочитанные за шестьдесят лет, люди, встреченные им, — встретил он их неисчислимо много, — слова, коснувшиеся его слуха, и звук этих слов, и блеск улыбок, и цвет неба… Все это он взял с жадностью и вернул в живых, как сама жизнь, образах искусства, вернул полностью. <…> он всю жизнь настойчиво передавал свой опыт другим. Всё, что есть лучшего в советской литературе, открыто и взращено им. Переписка его, превосходящая по объёму и непосредственным результатам эпистолярное наследие Вольтера и Толстого, по существу, является удесятерённым собранием его сочинений.“